Миссионерско-апологетический проект "К Истине": "Иисус сказал… Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня" (Ин.14:6)

ГлавнаяО проектеО центреВаши вопросыРекомендуемНа злобу дняБиблиотекаНовые публикацииПоиск


  Читайте нас:
 Читайте нас в социальных сетях
• Поиск
• Карта сайта
• RSS-рассылка
• Новые статьи
• Фильмы
• 3D-экскурсия

• Это наша вера
• Каноны Церкви
• Догматика
• Благочестие

• Апологетика
• Наши святые
• Миссия

• Молитвослов
• Акафисты
• Календарь
• Праздники

• О посте

• Мы - русские!
• ОПК в школе
• Чтения
• Храмы

• Нравственность
• Психология
• Добрая семья
• Педагогика
• Демография

• Патриотизм
• Безопасность

• Общее дело
• Вакцинация

• Атеизм

• Буддизм
• Индуизм
• Карма
• Йога
• Язычество

• Иудаизм
• Католичество
• Протестантизм
• Лжеверие

• Секты
• Оккультизм
• Психокульты

• Лженаука
• Веганство
• Гомеопатия
• Астрология

• MLM

• Аборты
• Ювенальщина
• Содом ныне
• Наркомания
• Самоубийство

Просим Вас о
помощи нашему
проекту:

WebMoney:
R179382002435
Е204971180901
Z380407869706

Яндекс.Деньги:
41001796433953

Карта Сбербанка:
4276 8802 5366
8952

Святитель Василий Великий - творения


Василий Великий. Письма к разным лицам. Часть вторая

Письма, писанные святым Василием в продолжение его епископства, 370–378 гг.

Память: 1 января / 14 января, 30 января / 12 февраля

Святитель Василий Великий - один из величайших богословов и гимнографов, толкователь Писания, церковный благотворитель, аскет, приложил усилия для включения в общецерковную жизнь и упорядочения монашества, до этого развивавшегося стихийно. Активнейший обличитель арианства. Церковь называет его Вселенским учителем.

Святитель Василий Великий, архиепископ Кесарии Капподакийской. Фреска, 1209 год.  Cербия (Студеница)

Святитель Василий Великий, архиепископ Кесарии Капподакийской. Фреска, 1209 год. Cербия (Студеница)

***

Содержание

Письмо 44 (48) 18. К Евсевию, епископу Самосатскому

Жестокостию зимы извиняясь в том, что не писал, пересылает письма из Антиохии; извещает о возведении Димофила на епископский престол в Константинополе и о восстановленном там единомыслии; жалуется на несогласие епископов в Каппадокии, изъявляет общее желание своей Церкви видеть у себя Евсевия с наступлением весны. (Писано в начале епископства).

Едва удалось мне найти человека, который доставил бы письмо твоему благочестию. Так оцепенели все от стужи, что и на несколько времени не могут выглянуть из домов. Ибо занесены мы таким множеством снега, что уже два месяца погребенные в самих домах живем в сих пещерах. Поэтому, зная несмелый нрав и неповоротливость каппадокиян, без сомнения, извинишь, что не ранее послал я и довел до сведения твоей чести о случившемся в Антиохии, о чем извещать тебя, вероятно, давно уже знающего, конечно, то же, что угощать застывшим и заплесневелым; однако же, не вменяя себе в труд донести об известном, посылаю к тебе письма, полученные с чтецом. И об этом довольно.

Константинополь, много уже тому времени, имеет у себя Димофила, как расскажут и сии письмоводители, и о чем, без сомнения, еще прежде было известно твоему преподобию. Все прибывшие оттуда согласно разглашают о составленном будто бы им изложении правой веры и благочестия, также о том, что самые разномысленные в городе пришли между собою в согласие, и некоторые из окрестных епископов приняли соединение.

А наши нимало не оказались лучшими нашего чаяния. Ибо после твоего отбытия, пришедши по следам твоим, много наговорили и наделали неприятностей и наконец удалились, утвердив у нас разделение. Поэтому будет ли что лучшее и оставят ли они свою злобу, никому не известно, кроме единого Бога. Таково настоящее положение дел.

Остальная же Церковь, по благодати Божией, непоколебима и желает видеть тебя в нашей Церкви и вместе с весною обновиться твоим благим учением. Мое телесное здоровье нимало не лучше обыкновенного.

Примечание

18. Письмо у Гарниера 47-е исключено в сем издании, как принадлежащее св.Григорию Богослову и в переводе сих последних 36-е.

Письмо 45 (49). К Аркадию, епископу

Благодарит за письмо и, изъявляя радость свою о построении Аркадием храма Божия, обещает прислать для сего храма, если найдет, святые мученические мощи. (Писано в начале епископства).

Возблагодарил я Святаго Бога, сподобившись писем от вашего благоговения, и желаю, как себе быть достойным той надежды, какую имеете на меня, так и вам получить совершенную награду за честь, какую воздаете мне о имени Господа Иисуса Христа.

Весьма обрадовался я, что, приняв на себя попечение, свойственное христианину, воздвигнули вы дом во славу имени Христова и действительно "возлюбили", по Писанию, "благолепие дому Господня" (ср.: Пс. 25: 8), украсив себе небесную обитель, уготованную в упокоении любящим имя Христово. Если же будем иметь возможность найти мученические мощи, то и сами желаем содействовать вашему усердию. Ибо если "в память вечную будет праведник" (Пс. 111: 6), то, конечно, и мы соделаемся участниками в доброй памяти, какая будет о вас по дару Святаго.

Письмо 46 (50). К Иннокентию, епископу

Благодарит сего Иннокентия, что, будучи старейшим из епископов, сам благоволил первый писать к нему. (Писано в начале епископства).

И кому же другому было прилично придать смелости робким и пробудить спящих, как не богочестию нашего Владыки, показавшего свое во всем совершенство тем, что благоволил ты снизойти и ко мне, смиренному, как истинный ученик Сказавшего: "Аз посреде вас есмь" не яко возлежай, но "яко служай" (ср.: Лк. 22: 27)? Ибо соблаговолил сам ты преподать мне свое духовное веселие, ободрить душу мою своим драгоценным письмом и детскую мою простоту как бы принять в объятия своего величия. Посему помолись (прошу этого у твоей доброй души), чтобы быть мне достойным и приобрести пользу от вас, великих мужей, и приять уста и премудрость для дерзновенного ответа вам, водимым Духом Святым. Ибо, слыша, что ты угоден Духу и истинно прославляешь Его, приношу великую благодарность за твою твердую и неуклонную любовь к Богу. Молюсь, чтобы и моя часть была с истинными поклонниками, в числе которых, как уверен, и твое совершенство, о чем и прошу Господа – сего великого и истинного Епископа, наполнившего чудесами Своими целую Вселенную.

Письмо 47 (51). К Воспорию, епископу

Опровергает клевету, будто бы предавал проклятию епископа Кесарийского Диания; сознается в своей скорби о подписании Дианием исповедания веры, принесенного из Константинополя Георгием, но свидетельствует также, что приступил к общению с Дианием, который во время болезни своей признался, что при упомянутой выше подписи не отвергал он исповедания никейского. (Писано в начале епископства).

Какую, думаешь, болезнь причинил душе моей слух об этой клевете, рассеянной против меня некоторыми, не боящимися Судии, Который угрожает всем "глаголющим лжу" (ср.: Пс. 5: 7)? Едва не целую ночь провел я без сна по причине выражений, какие употребила любовь твоя: так глубоко коснулась печаль моего сердца! Ибо подлинно клевета, по словам Соломона, "мужа смиряет" (Притч. 29: 23); и нет человека столько нечувствительного, чтобы не пострадал душевно и не преклонился до земли, став добычей языка, готового говорить ложь. Но необходимо все покрывать, все терпеть, отмщение за себя предоставляя Господу, Который не презрит нас, потому что "оклеветаяй убогаго раздражает Сотворшаго и" (Притч. 14: 31). Впрочем, сложившие эту новую хульную басню на меня, должно быть, вовсе не верят Господу, Который утвердительно сказал, что и за праздное слово воздадим ответ на день Суда (см. Мф. 12: 36). Скажи же мне, я предавал проклятию блаженного Диания? Ибо вот что донесено до меня. Где и когда? В чьем присутствии? Под каким предлогом? Словесно ли только или письменно? Другим ли в этом последовал или сам был начинщиком и самовольным распорядителем в такой дерзости? Какое бесстыдство в людях – обо всем говорить так легко! Какое презрение судов Божиих! Разве к выдумке своей прибавят еще, что бывал я когда-нибудь не в своем уме и не понимал собственных слов своих, потому что, сколько знаю, владея своим рассудком, не сделал я ничего подобного, да и сначала не держал того в мыслях. Напротив того, гораздо более сознаю в себе, что с первых лет жизни воспитывался я в любви к Дианию и, взирая на сего мужа, видел только, как он почтен, как величествен, сколько имеет в лице священнолепия. А когда раскрылся во мне уже разум, тогда узнал я его и по душевным совершенствам и радовался, если бывал с ним вместе, изучая простоту и благородство, и свободу его нравов, а также и другие свойства: мягкость сердца, великость духа и вместе кротость, чинность, негневливость, приветливость, доступность, соединенную с сановитостью. Почему и причислял его к мужам, отличнейшим по добродетели.

Впрочем (не скрою правды), перед кончиной его жизни со многими из боящихся Господа в отечестве моем скорбел я о нем тяжкой скорбию за подпись под изложением веры, принесенным из Константинополя Георгием. Потом по кротости нрава и по скромности, желая всех несомненно уверить в отеческом сердоболии, когда впал уже в болезнь, от которой кончил и жизнь, призвав меня, сказал он: "Свидетельствуюсь Господом, что хотя в простоте сердца согласился я на принесенное из Константинополя писание, однако же нимало не имел мысли отвергать веру, изложенную никейскими святыми отцами, и не инаково содержу в сердце, но как принял вначале; и молюсь не быть отлученным от части тех блаженных трехсот осьмнадцати епископов, которые объявили Вселенной благочестивое провозвестие". Посему после такого удостоверения, уничтожив всякое сомнение в сердце, как самому тебе известно, приступил я к общению с ним и прекратил свою скорбь. Таковы мои отношения к этому мужу. Если же кто скажет, что он знает какую-либо незаконную мою хулу на сего мужа, то пусть не в углу, как раб, нашептывает об этом, но, выступив против меня, явно обличит со всею свободою.

Письмо 48 (52). К монахиням

Изъявляет свою радость, что старанием епископа Воспория уничтожены взаимные сомнения о православии как св. Василия, так и сих монахинь; рассуждает о слове "единосущный", которое отвергали некоторые, как и отцы антиохийские, не вполне разумея оное, и которое ограждает веру от ересей Ариевой и Савеллиевой; опровергает утверждавших, что Дух прежде Отца и Сына по времени и порядку. (Писано в начале епископства).

Сколько печалила меня прежде неприятная молва, поразившая слух мой, столько обрадовал боголюбивейший епископ, брат наш Воспорий, рассказав лучшее о вашем благоговении. Ибо уверил, по благодати Божией, что все разглашаемое было выдумкой людей, не знающих точной правды о вас, присовокупил же, что нашел у вас нечестивые на меня клеветы, притом такого рода, что могли их выговорить только люди, не думающие и за праздное слово дать отчет Судии в праведный день Воздаяния Его. Посему возблагодарил я Господа, и сам исцелившись от несправедливого о вас мнения, принятого мною, как видно, вследствие клеветы людской, и о вас услышав, что оставили ложные обо мне мысли, как скоро узнали утверждаемое братом нашим, который, излагая вам собственное свое мнение, конечно, с тем вместе объявил и мое, потому что у нас обоих один образ мысли о вере, так как мы наследники тех же отцов, некогда в Никее провозглашавших великое провозвестие благочестия, в котором все прочее вовсе не подлежит пересудам, только слово "единосущный", худо будучи понимаемо, еще не принято некоторыми. И таковых справедливо иной укорит, но опять их же удостоит и извинения. Ибо кто не следует отцам и речение их не признает более несомненным, чем свое мнение, тот, конечно, заслуживает обвинения как человек, исполненный кичения. Но с другой стороны, кто оставляет сие речение в подозрении, потому что оно опорочено другими, тот, по-видимому, в довольной мере свободен от обвинения. И действительно, отцы, собравшиеся по делу Павла Самосатского, опорочивали сие речение как не совсем удачное. Они говорили, что слово "единосущный" заключает в себе понятие о сущности и о том, что от сей сущности; почему разделенная уже сущность тем частям, на которые она разделена, дает наименование единосущного. Но такая мысль имеет разве место в рассуждении меди и монет, сделанных из меди; в рассуждении же Бога Отца и Бога Сына не усматривается такой сущности, которая была бы первоначальнее и выше Обоих, потому что и думать, и говорить это – выше всякого нечестия. Ибо что может быть первоначальнее Нерожденного? Таковой хулой уничтожилась бы и вера в Отца и Сына, потому что от одного происшедшие суть уже между собою братья.

И поелику тогда уже были утверждавшие, что Сын приведен в бытие из небытия, то, чтобы отсечь и это нечестие, употребили слово "единосущный". Ибо соединение Сына со Отцем – не во времени и не в пространстве. Но и предыдущие слова показывают, что отцы имели сию мысль; ибо, сказав: "Свет от Света" и от сущности Отца Сын "рожден, а не сотворен", присовокупили к сему слово "единосущный", давая тем разуметь, что какое понятие придает кто-либо слову "свет" в отношении к Отцу, такое же приличествует и в отношении к Сыну, ибо свет истинный, относительно к самому понятию о свете, не будет иметь никакого различия со светом истинным. Итак, поелику Отец есть Свет безначальный, а Сын – Свет рожденный, но и Каждый из Них есть Свет и Свет, то справедливо употребили слово "единосущный", чтобы выразить равночестность естества. Ибо не братия между собою называются единосущными, как понимали некоторые; напротив того, когда и Виновник и Имеющий бытие от Виновника суть одного и того же естества, тогда называются Они единосущными. Но то же речение исправляет и зло, произведенное Савеллием, потому что уничтожает тождество Ипостасей и вводит совершенное понятие о Лицах. Ибо единосущное не одно и то же с самим собою, но иное с чем-то иным. Почему прекрасно и благочестиво сие речение: оно как определяет свойство Ипостасей, так выражает безразличие естества.

А когда научаемся, что Сын от сущности Отца, и притом рожден, а не сотворен, тогда не впадаем в плотские понятия о страстях. Ибо не отделилась сущность от Отца в Сына, и родила не истекши или отделив от себя нечто, как растения производят плоды, но образ Божия рождения неизглаголан и недомыслим человеческому рассудку. Ибо действительно, низкому и плотскому уму свойственно уподоблять вечное тленному и привременному и думать, что как рождается телесное, так подобно сему рождает и Бог. К учению благочестия должно восходить от противного. Поелику так рождают смертные, то не так рождает Бессмертный. Посему не должно и отрицать Божия рождения и осквернять своей мысли понятиями плотскими.

А Дух Святый и исчисляется со Отцем и Сыном, почему и выше твари; и поставляется на определенном месте, как научены мы в Евангелии Самим Господом, сказавшим: "шедше", крестите "во имя Отца и Сына и Святаго Духа" (ср.: Мф. 28: 19). Но кто ставит Его прежде Сына или говорит, что Он первоначальнее Отца, тот противится Божию повелению и чужд здравой веры, соблюдая не тот образ славословия, какой принял, но сам от себя, в угодность людям, вымышляя новое учение. Ибо если выше Бога, то не от Бога. Но написано: "Дух, Иже от Бога" (ср.: 1Кор. 2: 12). Если же от Бога, то как первоначальнее Того, от Кого Он? Да и какое безумие, когда один Нерожденный, говорить, что иное нечто – выше Нерожденного? Но Дух не первее и Единородного, потому что нет ничего среднего между Сыном и Отцем. Если же Дух не от Бога, но чрез Христа, то Его вовсе нет. Посему нововведение в порядке ведет к отрицанию самого бытия и есть отрицание всей веры. А поэтому равно нечестиво как низводить Духа на степень твари, так ставить Его прежде Сына или Отца, в отношении или ко времени, или к порядку. Вот ответ на то, о чем, как я слышал, спрашивало ваше благоговение. Если же даст Господь, будем с вами вместе, то, может быть, скажем о сем нечто более и сами найдем у вас удовлетворительное решение на то, что и мы желаем знать.

Письмо 49 (53). К хорепископам 19

Внушает подчиненным епископам, что не должно с рукополагаемых брать деньги, даже и под благовидным предлогом, и угрожает лишением сана тем, которые бы и после письма сего покушались на такое мздоимство. (Писано в начале епископства).

Гнусность дела, о котором пишу, как исполнила душу мою скорбию, потому что всеми оно заподозрено и оглашено, так доселе еще кажется мне чем-то невероятным. Поэтому и письмо о сем, кто сознает за собой дело, пусть приимет как врачевство, а кто не сознает – как предостережение; человек же холодный (каковых не желаю и найти между вами) – как свидетельство против себя. Но что же это такое, о чем говорю я? Сказывают, будто бы некоторые из вас берут деньги с рукополагаемых, прикрывают же сие именем благочестия. Но это и хуже всего. Ибо если кто делает зло под личиною добра, то он достоин сугубого наказания, так как делает, что само по себе нехорошо, к совершению же худого, как сказал бы иной, пользуется добрым содейственником. Если этот слух справедлив, то пусть вперед этого не будет и зло будет поправлено, ибо тому, кто берет деньги, необходимо сказать то же, что сказано было Апостолами хотевшему на серебро купить причастие Святаго Духа: "сребро твое с тобою да будет в погибель" (Деян. 8: 20). Легче еще грешит тот, кто по неопытности желает купить дар Божий, нежели тот, кто продает его. Ибо это действительная продажа, а если торгуешь тем, что сам получил даром, то, как преданный сатане, лишен будешь дарования, потому что вводишь корчемство в духовном и в Церкви, где нам вверены Тело и Кровь Христовы. Этому так не должно быть. Какая же употребляется отговорка? Скажу и это. Думают, будто бы не грешат, потому что берут не до рукоположения, но по рукоположении. Но когда ни взять – все значит взять.

Поэтому умоляю вас, оставьте этот доход, лучше же сказать – этот вход в геенну, и, оскверняя руки такими дарами, не делайте себя недостойными совершать чистые Таинства. Но извините меня. Сперва как не поверивший, а потом как уверенный угрожаю вам: если кто после этого моего письма сделает что-либо подобное, то да удалится от здешних алтарей и пусть ищет себе места там, где, покупая дар Божий, может перепродавать его. А мы и "Церкви Божии таковаго обычая не имамы" (ср.: 1Кор. 11: 16). Присовокупив одно слово, кончу тем речь. Это делается по сребролюбию, а сребролюбие есть "корень всем злым" (ср.: 1Тим. 6: 10). Поэтому ради небольшого количества сребра не предпочитайте идолов Христу и не делайтесь новыми подражателями Иуды, за подарок вторично продавая единожды за нас Распятого, потому что и села, и руки собирающих с сего плоды наименуются Акелдама.

Примечание

19. См.: К подчиненным ему епископам. Правило 90 / Книга Правил Святых Апостол, Святых Соборов Вселенских и Поместных и Святых отец. Репр. воспр. изд. 1893 г. (Москва). [Сергиев Посад]: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1992. - С. 351–352

Письмо 50 (54). К хорепископам 20

Вводит древний порядок при определении церковнослужителей к должностям в селениях и предписывает, как очистить Церковь от недостойных церковнослужителей. (Писано в начале епископства).

Очень прискорбно мне, что отеческие правила уже не действуют и всякая строгость из церквей изгнана. Боюсь же, чтобы с этою постепенно возрастающей холодностию и дела Церкви не пришли в совершенное замешательство. По обыкновению, издревле утвердившемуся в Церквах Божиих, принимали служителей церковных не иначе, как по строгом во всем испытании; разведывали все их поведение: не злоязычны ли они, не пьяницы ли, не склонны ли к ссорам, обуздывают ли свою юность так, что в состоянии отправлять касающееся до святыни, без которой никто не узрит Господа. И сие разыскивали пресвитеры вместе с живущими при них диаконами, доносили же о том хорепископам, которые, собрав голоса от свидетельствующих по истине и доведя до сведения епископа, таким образом причисляли служителя к чину священнослужащих. А ныне, во-первых, взяли вы на себя все полномочие, отстранив меня и не принимая на себя труда доносить мне; а потом, нерадя сами о деле, дозволили пресвитерам и диаконам вводить в Церковь людей недостойных, жизни неизведанной, кого пожелают они, по пристрастию, или по родству, или по каким дружеским связям. Поэтому в каждом селении много считается служителей, но нет ни одного достойного служить алтарю, как сами о том свидетельствуете, терпя недостаток в людях при избраниях. Итак, поелику вижу, что дело доходит уже до крайности, особливо теперь, когда многие, боясь набора на военную службу, приписываются в церковнослужители, то доведен я необходимостию возобновить отеческие правила; и пишу к вам, прося выслать мне список церковнослужителей в каждом селении с означением, кем кто определен и какого рода жизни. Но и сами у себя заведите список, чтобы сличать ваши записи с хранящимися у меня, чтобы никому невозможно было приписать себя, когда хочет. Таким образом, если иные определены пресвитерами после первого распределения, то да будут исключены в число мирян; ваше же исследование о них да простирается далее; и если которые окажутся достойными, то да будут приняты по вашему приговору. Очистите Церковь, удалив из нее недостойных, а потом исследуйте, кто достоин, и таковых приимите, но не вносите в список, не донеся мне, или знайте, что принятый в церковнослужители без моего ведома остается мирянином.

Примечание

20. См.: К хорепископам каноническое послание. Правило 89 / Книга Правил... - С. 349–50

Письмо 51 (55). К Паригорию, пресвитеру 21

Внушает сему пресвитеру, что напрасно старается оправдать себя в том, что держит в доме своем чужую женщину вопреки и Василиеву запрещению и правилу Никейского Собора. И если, не исправившись, будет удерживать при себе священство, то угрожает отлучением от Церкви и ему, и приемлющим его. (Писано в начале епископства).

Со всем терпением читал я твое письмо и дивился, почему, когда мог ты коротко и легко оправдываться в деле, намереваешься оставаться при том, в чем обвинен, и стараешься многословием уврачевать неисцельное. Не мы первые, и не мы одни, Пари-горий, узаконили, чтобы женщины не жили вместе с мужчинами. Но прочти правило, изданное святыми отцами нашими на Никейском Соборе, которое явно запретило иметь синизактов [22]. Безбрачная жизнь тем и почтенна, что мужчина удаляется от сожительства с женщиной. Почему если кто, нося на себе обет по имени, на деле поступает, как живущие с женами, то явно, что он только в наименовании домогается чести девства, но не воздерживается от неблагопристойных удовольствий. Тебе тем с большим удобством надлежало уступить моему требованию, что, как говоришь, свободен ты от всякой плотской страсти. Да и не думаю, чтобы семидесятилетний стал жить вместе с женщиной по страсти, и определенное мною определено не потому, что делается что-либо непотребное, но потому, что научены мы Апостолом "не полагати претыкания брату в соблазн" (ср.: Рим. 14: 13). Знаю, что делаемое одними разумно – для других служит поводом ко греху. По этой причине, следуя постановлению святых отцов, повелел я тебе разлучиться с сей женщиной. Для чего же винишь хорепископа и упоминаешь о давней вражде? Для чего жалуешься на меня, будто бы охотно склоняю слух к принятию клеветы, а не на себя самого, которому трудно отстать от привычки к женщине? Поэтому удали ее из своего дома и помести в монастыре. Пусть она живет с девами, а тебе прислуживают мужчины, чтобы имя Божие не было хулимо вас ради (ср.: Рим. 2: 24). А пока так поступаешь, не принесут тебе пользы тысячи отговорок, какие делаешь в письмах, но кончишь жизнь праздным и отдашь отчет Господу в своей праздности. А если, не исправившись, осмелишься удерживать при себе священство, то будешь анафема всему народу, и кто приимет тебя, те будут провозглашены отлученными во всей Церкви.

Примечание

21. См.: Послание к Григорию, пресвитеру. Правило 88/ Книга Правил... С. 347–348

22. Правило 3: Μήτε Επισκώπω, μήτε Πρεσβυτέρω, μήτε διακόνω, μήτε όλως τινι των εν κλήρω, εξειναι συνείσακτην εχειν.

Письмо 52 (56). К Пергамию

Извиняется Пергамию, что не отвечал на его письмо не по забвению дружбы и не потому, что новый сан сделал его высокомерным, а единственно по недосугам. (Писано в начале епископства).

По природе склонен я к забывчивости, к этому присоединилось и множество дел, усиливших мой природный недостаток. Почему хотя и не помню, чтобы получал письма от твоего благородства, однако же верю, что писал ты ко мне, потому что, конечно, не скажешь лжи. А в том, что я не отвечал, виноват не я сам, а нетребовавший у меня ответа. Теперь же идет к тебе это письмо, которое заключает в себе оправдание в предшествовавшем и полагает начало новой переписке. Поэтому, когда будешь писать ко мне, представляй себе, что не тобою начат новый ряд писем, но что отдаешь долг за настоящее мое письмо. Ибо хотя письмо мое есть уплата за прежнее, однако же тем самым, что оно больше обыкновенного письма или даже вдвое против надлежащей меры, удовлетворит собою тому и другому порядку писем. Видишь ли, к каким ухищрениям принуждает меня лень? А ты, превосходнейший, перестань в коротких словах возводить на меня великие вины, которых невозможно превзойти и самим преступлением. Ибо забвение друзей и презрение их вследствие приобретенной власти заключают уже в себе все худое в совокупности. Если не имеем любви по заповеди Господней, то нет на нас и печати, положенной Господом. Если, разгордевшись, исполнились мы суетного о себе мнения и высокомерия, то впадаем в неизбежный суд диавола. Почему если с такою обо мне мыслию употребил ты сии выражения, то молись, чтобы избежать мне лукавства, какое нашел ты в моем нраве. Если же язык напал на сии речения необдуманно, по привычке, то утешусь сам в себе, а твою милость попрошу присовокупить свидетельство самих дел, ибо будь уверен в том, что настоящая моя должность послужила для меня поводом к смирению. Поэтому разве тогда забуду тебя, когда сам не буду узнавать себя; и ты моих недосугов никогда не обращай в признак худого поведения и злонравия.

Письмо 53 (57). К Мелетию, архиепископу Антиохийскому

Просит Мелетия писать к нему чаще, потому что письма его исполнены благодати и мудрости; изъявляет желание свое видеться с Мелетием, а причину, по которой близкие к нему удерживают от исполнения сего желания, не вверяя письму, сообщает чрез брата Феофраста. (Писано в 371 г).

Если бы твоему богочестию сколько-нибудь было известно, какую великую радость доставляешь мне каждым своим письмом, то знаю, что не пропустил бы ты ни одного встретившегося случая писать ко мне, но еще сам стал бы придумывать всякий раз, как сделать, чтобы писем было много; потому что знаешь, какая награда уготована Человеколюбцем Владыкою за упокоение скорбящих. Ибо все здешнее исполнено болезней, и мне одно прибежище от зол – мысль о твоей святости; и сию мысль яснее во мне делает беседа с тобою чрез письма, исполненные всякой мудрости и благодати. Почему, когда беру в руки письмо твое, прежде всего смотрю на его меру, и чем более избыточествует оно величиной, тем для меня любезнее. Потом, во время чтения, при каждом случающемся слове радуюсь; но, приближаясь к концу письма, начинаю огорчаться. Так все, что ни говоришь в письме, исполнено доброты, потому что благ избыток от благого сердца.

Если же, по молитвам твоим, пока я еще на земле, удостоюсь личного свидания с тобою и сподоблюсь внимать полезным урокам сего живого гласа или принять напутствие для настоящего и будущего века, то признаю сие величайшим из благ и почту для себя началом Божия ко мне благоволения. И теперь уже предался бы я этому стремлению, если бы не удерживали меня мои ближайшие, во всем братолюбивые; но, чтобы намерения их не разглашать чрез письмо, пересказал я об этом брату Феофрасту для донесения в подробности твоему совершенству.

Письмо 54 (58). К Григорию, брату

Выговаривает брату за два подложных письма от имени дяди епископа, изъявляет свое подозрение в подлоге и третьего подобного же письма, впрочем, извещает, что на сие последнее письмо отвечал, как следует; приглашает брата к себе и не отказывается ехать на свидание с епископами, если получит несомненное приглашение. (Писано в 371 г).

Как мне препираться с тобою письмами? Как побранить тебя надлежащим образом за твое во всем простодушие? Скажи мне, кто три раза попадает в те же сети? Кто три раза попадает в одну петлю? И с бессловесными нелегко случиться этому. Ты принес мне одно письмо под вымышленным именем, будто бы от достопочтеннейшего епископа и общего нашего дяди, обманывая меня, не знаю для чего. Я принял письмо как принесенное тобою от епископа. Да как было не принять? От радости показывал его многим из друзей и благодарил Бога. Подлог открылся, потому что сам епископ из собственных уст своих отрекся от письма. Этим приведен я был в стыд; подавленный упреком в подлоге и обмане, желал, чтобы подо мною расступилась земля. Потом подали мне другое письмо, присланное будто бы от самого епископа со слугой твоим Астерием. Но и этого также не посылал епископ, как донес мне достопочтеннейший брат Анфим. Еще третие письмо принес мне Адамантий. Как надлежало мне принять его, когда прислано чрез тебя и чрез твоих? Желал бы иметь каменное сердце, чтобы не помнить прошедшего, не чувствовать настоящего, подобно бессловесным, поникши взором в землю, перенести всякий удар. Но что мне делать со своим рассудком, который после первого и второго опыта не может принять сего без исследования? И сие пишу, чтобы побранить тебя за простоту, которую нахожу и в другое время неприличной христианам, а тем более несообразною с настоящими обстоятельствами; по крайней мере вперед и себя побереги, и меня пощади, потому что (надобно же мне поговорить с тобою свободно) ты в подобных делах служитель, не стоящий доверия. Впрочем, кто бы ни были приславшие письмо, отвечал я им как следует. Поэтому подвергаешь ли ты меня испытанию, если прислал письмо, действительно полученное от епископов, ответ сделан.

Тебе же, как брату, который не забывал родства и смотрел на меня не как на врага, следовало бы в настоящее время заботиться об ином, потому что вступил я в такую жизнь, которая, превышая мои силы, сокрушает тело и тяготит душу. Даже поелику вел ты против меня такую войну, то и по этой причине должен бы ты был теперь прийти ко мне и разделить со мною дела, ибо сказано: "братия в нуждах полезни да будут" (ср.: Притч. 17: 17).

Если в самом деле достопочтеннейшие епископы согласны на свидание со мною, то пусть назначат мне определенное место и время и пригласят меня чрез собственных своих людей. Ибо как не отказываюсь прийти на свидание с моим дядей, так не потерплю, если приглашение будет сделано ненадлежащим образом.

Письмо 55 (59). К Григорию, дяде

Прерывая молчание, все причины несогласия с дядей находит в собственных грехах своих и просит прекратить сие несогласие, вредное для целых городов и народов, со своей же стороны соглашается на принятие тех мер, какие придумает дядя. (Писано в 371 г).

"Молчах, еда и всегда умолчу, и потерплю" (Ис. 42: 14) долее, чтобы против себя самого подтвердить, как несносен вред молчания, когда не буду и сам писать, и слушать обращающего ко мне слово? Ибо, доселе терпеливо державшись этой печальной мысли, нахожу для себя приличным сказать словами Пророка: "Терпех яко раждающая" (Ис. 42: 14), – терпел, всегда желая или свидания, или слова и всегда не получая сего за грехи мои. Другой сему причины не могу и придумать, но уверяюсь, что за старые свои грехи несу наказание в разделении со своею любовию, если только кому бы то ни было, тем паче мне, которому ты сначала был вместо отца, дозволено будет в рассуждении тебя употребить это слово – "разделение". Но теперь грех мой, подобно какому-то густому облаку облекая меня, произвел неведение всего этого. Ибо когда посмотрю, что случившееся, кроме причиненной мне печали, не принесло никакого иного плода, тогда несправедливо ли приписывать мне настоящее грехам своим? Но если грехи причиною происшедшего, то пусть это по крайней мере положит конец неприятностям. И если тут было что по предусмотрению, то намерение, без сомнения, выполнено, потому что немалое время нес я утрату. Почему, не удерживаясь долее, первым отверз я уста и умоляю тебя вспомнить обо мне, а также и о себе, который во всю жизнь больше, нежели сколько требовалось по твоему родству, показывал о мне попечения; умоляю ради меня полюбить теперь и город, а не чуждаться его по моей вине.

Итак, ежели есть какое утешение о Христе и какое общение Духа и ежели есть сколько-нибудь сердоболия и сострадательности, то исполни мою просьбу, прекрати все, приводившее в уныние, положи некоторое начало тому, что веселило бы на будущее время; сам веди других к лучшему, а не за другим следуй, куда не должно, потому что и телесные черты нельзя признать кому-либо так собственно принадлежащими, как душе твоей принадлежат мир и кротость. Такому же человеку прилично привлекать к себе других и делать, чтобы все приближающиеся к тебе исполнились кротостию твоего нрава, как благовонием некоего мира. Ибо ежели и есть теперь нечто противоборствующее, то в скором времени и оно познает благо мира. Но пока от несогласия имеют место клеветы, по необходимости непрестанно растут худые подозрения. Потому и им неприлично не порадеть обо мне, а более всех неприлично твоей чести. Ибо если и погрешаю в чем, то, вразумленный, исправляюсь. Сие же невозможно без свидания. А если не сделал я несправедливости, то за что меня ненавидят? И сие-то представляю в собственное свое оправдание. Но что скажут о себе Церкви, которые не на добро себе участвуют в нашем несогласии, об этом лучше молчать. Ибо веду слово не для того, чтобы оскорбить, но чтобы положить конец оскорбительному. От твоего же благоразумия ничто, конечно, не сокрыто; напротив того, и сам в уме своем изобретешь, и другим скажешь нечто такое, что гораздо важнее и совершеннее придуманного мною, потому что прежде меня видел ты вред, какой терпят Церкви, и больше моего скорбишь о том, издавна наученный Господом не презирать никого из меньших. Теперь же вред ограничивается не одним или двоими, но целые города и народы участвуют в наших несчастиях. Ибо нужно ли и говорить о той молве, которая идет о нас в странах отдаленных? Потому прилично твоему великодушию уступить любопрительность другим, лучше же сказать, если возможно, истребить ее и в их душе, самому препобедить огорчительное терпением. Ибо мстить свойственно всякому прогневанному, а стать выше самого гнева – это свойственно тебе одному и разве тому, кто близок к тебе по добродетели. Не скажу еще того, что негодующий на меня изливает гнев свой на человека, не сделавшего никакой несправедливости. Поэтому или прибытием своим, или письмом, или приглашением к себе, или каким тебе угодно способом утешь мою душу. А мое желание, чтобы твое благочестие явило себя Церкви и самим лицезрением твоим и словами твоей благодати подало врачевание мне и вместе народу. Поэтому если возможно сие, то всего лучше будет; а если угодно тебе и другое что, приимем и то. Только снизойди на мою просьбу и извести наверное о том, что заблагорассудится твоему благоразумию.

Письмо 56 (60). К Григорию, дяде

По прошению Дорофея яснее выражает мысль, высказанную в предыдущем письме, обещает также согласиться на выбор дядей времени и места ко взаимному свиданию; наконец, объясняет, почему не может доверять брату. (Писано в 371 г).

И прежде с удовольствием виделся я с братом своим. Да и можно ли было видеться иначе, потому что он мне брат и имеет столько достоинств? И теперь, когда пришел он ко мне, принял я его с тем же расположением, нимало не изменяясь в нежной своей любви к нему. Не дай Бог и испытать мне что-либо такое, что заставило бы меня забыть родство и быть во вражде со своими! Напротив того, прибытие его принял я за утешение и в телесных недугах, и в других душевных скорбях.

Письмами же, доставленными им от твоей досточестности, я крайне обрадован: давно уже желал я их получить не ради иного чего, а только чтобы и о нас не стали разглашать в свете печального сказания, что у ближайших родственников какое-то между собою несогласие, которое врагам приносит удовольствие, а друзьям бедствие и неугодно Богу, отличительным признаком учеников Своих положившему совершенную любовь. Посему, признавая необходимым отвечать на письмо твое, прошу обо мне помолиться и во всем прочем иметь попечение как о родном. Поелику же по неведению сам не могу выразуметь, что значит происшедшее между нами, решился признать истинным тот смысл, какой ты соблаговолишь втолковать мне.

Необходимо же, чтобы твой высокий ум определил и все прочее, а именно взаимное наше с тобою свидание, приличное для сего время и удобное место. Поэтому, если степенность твоя дозволит совершенно снизойти к моему смирению и сообщить мне какое-либо слово (угодно ли тебе будет, чтобы свидание наше было при других или наедине), я готов повиноваться, решившись однажды навсегда служить тебе с любовию и всеми мерами исполнять то, что к славе Божией повелит мне твое благоговение.

А почтеннейшего брата нимало не принуждал я пересказывать мне изустно, потому что и прежде его слово не подтверждалось делом.

Письмо 57 (61). К Афанасию, архиепископу Александрийскому

На письма Афанасия, в которых извещал он об отлучении от Церкви военачальника ливийского, родом из Каппадокии, ответствует, что письма сии сообщены им всей Кесарийской Церкви и что в Кесарии все не хотят с сим военачальником иметь общения ни на воде, ни в огне, ни в крове. (Писано около 371 г).

Читал я письма твоей святости, в которых изъявлял ты скорбь свою о военачальнике Ливии, человеке ненавистного имени. Сетуем и мы о своей родине, что она – матерь и воспитательница таких худых людей, и о соседственной с нашей родиною Ливии, которая терпит от нас вышедшее зло и предана зверскому нраву человека, живущего жестокостию и вместе распутством. В сем, конечно, исполняется премудрое изречение Екклесиаста: "горе тебе, граде, в немже царь твой юн" (а здесь есть нечто и этого худшее), и "князи твои не с ночи ядят" (ср.: Еккл. 10: 16), но среди дня предаются распутству, несмысленнее скотов посягая на чужие брачные ложа.

Но как от Праведного Судии ожидают его казни, которые возмерятся ему тою же мерою, в какой сам он прежде мучил святых Божиих, так по письмам твоего богочестия стал он и нашей Церкви известен, и все признают его достойным омерзения и не хотят иметь с ним общения ни в воде, ни в огне, ни в крове, если людям, до такой степени преобладаемым злом, полезно сколько-нибудь такое общение и единодушное осуждение. Достаточным же для него позором служат и самые письма, читаемые повсюду, потому что не премину обнаружить его пред всеми: и родными, и друзьями, и чужими. Но, без сомнения, если и не тотчас тронут его эти вразумления, как фараона, то впоследствии будут для него служить тяжким и мучительным воздаянием.

Письмо 58 (62). К Церкви Парнасской

Утешает Церковь сию, опечаленную смертию епископа; советует приложить старание о пользе Церкви, чтобы Господь дал ей угодного Себе пастыря. (Писано около 371 г).

Следуя древнему обычаю, утвердившемуся продолжительностию времени, и являя вам плод Духа – любовь по Богу, посещаю ваше благоговение сим письмом, разделяя с вами скорбь о случившемся и заботу о делах, которые у вас под руками.

Касательно печального события скажу только, что время уже нам обратить внимание на заповеди Апостола и не скорбеть, "якоже и прочии не имущии упования" (1Фес. 4: 13), то есть не бесстрастными быть к случившемуся, но чувствовать потерю, только не падать под бременем скорби, ублажить же пастыря за его кончину как разрешившегося от жизни в старости маститой и упокоенного с великими почестями от Господа.

Касательно же прочего могу присоветовать вам, что надобно, отложив всякое уныние, прийти в себя и заняться необходимым попечением о Церкви, чтобы и Святый Бог возымел попечение о собственной Своей пастве и по воле Своей даровал вам пастыря, пастырствующего над вами разумно.

Письмо 59 (63). К неокесарийскому градоначальнику

Приветствует сего градоначальника, известного ему по слуху и по словам общего друга Елпидия, и просит включить и его в число своих друзей. (Писано около 371 г).

"Мудрого мужа, хотя в дальней живет он земле, хотя никогда не вижу его своими очами, считаю я другом" – это изречение трагика Еврипида. Поэтому хотя личное свидание не доставило мне знакомства с твоим высокородием, однако же называю себя другом твоим и знакомым. Не приими этих слов за ласкательство, потому что нашу дружбу произвела слава, которая всем велегласно возвещает о делах твоих. А с тех пор, как имел я свидание с достопочтеннейшим Елпидием, столько узнал тебя и так сильно пленен тобою, как будто долгое время жили мы вместе и долговременным опытом возвел я твои совершенства. Ибо Елпидий не преставал описывать в подробности все, что знает о тебе: величие души твоей, возвышенный образ мыслей, кротость нравов, опытность в делах, благоразумие в решениях, степенность в жизни, растворенную с веселостию, силу слова и многое другое, что перечислял он в продолжительной со мною беседе и что невозможно описать мне, не выступив из пределов письма. Как же мне не любить такого человека? Как удержаться, чтобы даже громко не выразить того, что чувствую в душе своей? Поэтому, чудный муж, приими приветствие, приносимое истинной и нелестной дружбой, потому что я далек от раболепного ласкательства. Включи и меня в список друзей своих, частыми письмами напоминай о себе и утешай меня в том, что не могу видеть тебя.

Письмо 60 (64). К Исихию

Сего Исихия, давно ему известного по любви к наукам и по дружбе с Терентием, а еще более выхваленного Елпидием, приглашает к себе для личного свидания. (Писано около 371 г).

К твоей досточестности с самого еще начала многое привязывало меня – и общая любовь к наукам, о которой повсюду разглашают изведавшие ее, и давняя наша дружба с чудным Терентием. Когда же достопочтеннейший брат Елпидий, человек во всем совершенный и составляющий для меня то же, что и самый близкий родной, разговорился со мною и описал в подробности твои совершенства (а он способнее всякого другого и узнать в человеке добродетель, и изобразить ее словом), тогда воспламенил во мне такую любовь к тебе, что прошу тебя посетить когда-нибудь старый кров мой, чтобы не слухом только, но и на опыте насладиться мне твоими совершенствами.

Письмо 61 (65). К Атарвию

Несмотря на старшинство свое пред Атарвием, решается писать к нему первый в доказательство любви своей и просит употребить все усердие о примирении Церкви

Будет ли конец молчанию, если я, ссылаясь на старшинство лет, стану выжидать, чтобы ты проглаголал первый, а твоя любовь захочет долее оставаться при этом вредном намерении продолжать безмолвие? Но, впрочем, рассудив, что быть побежденным в дружеском деле означает победу, как признаю себя уступившим тебе честь оставаться, по-видимому, при своем намерении, так сам первый начинаю писать, зная, что "любовь вся покрывает, вся терпит, не ищет своих си, а потому николиже отпадает" (ср.: 1Кор. 13: 7: 5: 8); ибо тот не унижается, кто подчиняется ближнему из любви. Как бы ни было, по крайней мере и сам ты, впоследствии показав в себе первый и великий плод Духа – любовь, брось с себя угрюмость человека гневного, каким представляешься мне по своему молчанию, приими же в сердце радость, мир с единодушными братиями, ревность и попечительность о продолжении Церквей Господних. Ибо знай, что если мы не вступим за Церкви в борьбу, равносильную той, какую ведут противящиеся здравому учению к ниспровержению и совершенному истреблению Церквей, то ничто не воспрепятствует, как погибнуть истине, извращенной врагами, так нам принять на себя часть осуждения за то, что не показали мы возможной попечительности о соединении Церквей со всею рачительностию и ревностию в единомыслии друг с другом и единодушии по Богу. Посему умоляю тебя, не держи долее в душе своей той мысли, что не имеешь нужды в общении с кем-либо другим. Ибо не тому, кто ходит в любви и исполняет заповедь Христову, свойственно отсекать себя от союза с братиями. Но вместе желаю доброму твоему изволению рассудить и то, что это зло – война, которая окружает нас отовсюду, со временем придет и к нам, и если будем наряду с прочими участвовать в оскорблении других, то и мы не найдем людей, о нас соболезнующих, потому что во время своего благоденствия не принесли сострадательности в дар терпевшим обиды.

Письмо 62 (66). К Афанасию, архиепископу Александрийскому

Просит его побудить западных епископов к вспомоществованию Церкви на Востоке и между тем самому своим благоразумием прекратить раздоры в Антиохии. (Писано в 371 г).

Думаю, что настоящее состояние, лучше же сказать (если говорить правду) – смятение Церквей, никого не печалит столько, как твою досточестность, когда сравниваешь настоящее с давним и рассуждаешь, сколь одно с другим различно. А если дела с такою же стремительностию пойдут все хуже и хуже, ничто не воспрепятствует Церквам в короткое время принять совершенно другой вид. Часто размышлял я об этом сам с собою: если худое состояние Церквей представляется и мне столь жалким, то с каким духом должен видеть сие тот, кому по опыту известно древнее благосостояние и единомыслие в вере Церквей Господних?

Но как большая часть скорбей касается собственно твоего совершенства, так, думаю, и большая часть попечения о Церквах должна лежать на твоем же благоразумии. И сам я, даже при скудном своем разумении о делах, давно знаю, что к пособию нашим Церквам одно известное средство – единодушие с нами западных епископов. Ибо если бы ту же ревность, какую употребили по делу одного или двоих уличенных в зловерии на Западе, захотели они оказать и в пользу нашей области, то, может быть, произошла бы общая польза для Церкви; потому это и державствующие уважают, что признано достоверным многими, а народ везде следует им беспрекословно. Но кто же способнее твоего благоразумия совершить это? Кто скорее твоего увидит, что должно делать? Кто искуснее приведет в действие, что полезно? Кто сострадательнее к утомленным братиям? Кто на всем Западе уважается почтеннее твоей седины? Оставь миру какой-нибудь памятник, достойный твоей жизни, досточестнейший отец! Тысячи твоих подвигов за благочестие укрась еще этим одним делом. Из Святой Церкви, тобой управляемой, пошли к западным епископам несколько мужей сильных в здравом учении, извести их о постигших нас бедствиях, укажи способ, как подать помощь, будь для Церкви Самуилом, злопостражди с людьми, которых теснят враги, вознеси мирные молитвы, испроси благодать у Господа, чтобы остался в Церквах какой-нибудь памятник мира. Знаю, что письма недостаточны к совещанию о таком деле, но ты так же не имеешь нужды в поощрении других, как и доблестные борцы в провозглашении детей; и я не неведущего учу, а только поддерживаю стремительность текущего борца.

Для прочих дел на Востоке нужно, может быть, тебе содействие и большего числа помощников, а потому необходимо подождать западных. Но благоустройство Антиохийской Церкви, очевидно, зависит от твоего благочестия, поэтому одних устрой, других успокой и возврати Церкви крепость согласием. А что тебе, по примеру мудрых врачей, надлежит начать врачевание с самого главного, это сам ты знаешь подробнее всякого. Что же для Вселенских Церквей важнее Антиохии? Если бы она пришла в единомыслие, то ничто не воспрепятствовало бы ей, как оздравевшей главе, сообщить здравие всему телу. Действительно же недуги этого града требуют твоей мудрости и твоего евангельского сострадания; он не только рассекается на части еретиками, но даже расторгается теми, которые говорят о себе, что они друг с другом держатся одного образа мыслей. Соединить это и привести в стройный состав единого тела может Тот один, Кто Своею неизреченною силою и сухим костям дает возможность облечься опять жилами и плотию. Но, без сомнения, Господь великие дела Свои творит чрез достойных Его. Потому и на этом опять основании надеемся, что твоей великой душе прилично служение столь важному делу, то есть утишить смятение в народе, прекратить частные заступничества, подчинить же всех друг другу в любви и возвратить Церкви древнюю крепость.

Письмо 63 (67). К Афанасию, архиепископу Александрийскому

Извещает дядю, что с радостию принял брата и доставленные им от дяди письма, что для успокоения Антиохии епископом оной должен быть утвержден Мелетий, по желанию всего Востока и не в противность епископам западным, как видно из писем, принесенных Силуаном. (Писано в 371 г).

В прежнем письме доказывал я твоей досточестности одно то, что в Святой Антиохийской Церкви всех, кто тверд в вере, надобно привести в одно согласие и единение. И сего казалось мне достаточным к внушению той мысли, что разделенное ныне на многие части надлежит совокупить боголюбивейшему епископу Мелетию. Но поелику сей самый возлюбленный наш сослу-житель Дорофей потребовал яснейшего о сем напоминания, то по необходимости объявляем, что весь Восток желает Мелетия, и нам, с ним во всех отношениях соединенным, желательно видеть его правителем Церкви Господней, потому что он и в вере неукоризнен, и по жизни не имеет никакого сравнения с другими, и, так сказать, уже сам собой владычествует над целым телом Церкви, так что все прочее не более, как только отсеки частей. Потому во всех отношениях необходимо и вместе полезно вступить в единение с сим мужем и другим, как меньшим рекам с большею рекою. Касательно же прочих надобно сделать распоряжение и им приличное, и примиряющее народ, и сообразно с твоим благоразумием и всеми прославляемою деятельностию и ревностию. Конечно же, не сокрыто от твоего несравненного благоразумия, что-то же самое угодно и единодушным с тобою западным епископам, как показывают письма, принесенные к нам блаженным Силуаном.

Письмо 64 (68). К Мелетию, архиепископу Антиохийскому

Советуется с Мелетием о том, чтобы Дорофея послать в Рим для приглашения италийских епископов; извещает о прибытии Евиппия и об ожидании других армян. (Писано в 371 г).

Хотелось нам удержать пока у себя благоговейнейшего брата, содиакона Дорофея, чтобы, отпустив по окончании дел, известить чрез него твою досточестность в подробности обо всем, что сделано. Поелику же, отлагая день за днем, промедлили много времени и вместе, как случается в затруднительных обстоятельствах, встретились у нас и некоторые рассуждения о предстоящих делах, то послали мы упомянутого выше Дорофея отыскать вашу святость, и как самому от себя пересказать обо всем, так показать и нашу записку, чтобы ваше совершенство приняли на себя труд привести в исполнение, придуманное нами, если окажется оно полезным. А короче сказать, превозмогло у нас то мнение, чтобы сей самый брат наш Дорофей отправился в Рим и побудил некоторых италийских епископов посетить нас, во избежание же препятствий прибыть к нам морем, потому что, как знаем мы, имеющие силу у державного и не хотят, и не в состоянии напомнить ему об изгнанниках, но и в том уже находят выгоду, что не видят в Церквах ничего худшего. Поэтому если и твоему благоразумию намерение сие представится полезным, то соблаговоли и письма написать, и снабдить его запиской, с кем и о чем надобно переговорить ему. А чтобы письма имели некоторую достоверность, для сего, без сомнения, присовокупишь и единомысленных с нами, хотя они и не присутствуют.

Здешние дела не приведены еще в ясность, хотя Евиппий и прибыл, но доселе ничего не объявлял. Впрочем, угрожают каким-то стечением своих единомышленников из армянского Тетраполя и из Киликии.

Письмо 65 (69). К Афанасию, архиепископу Александрийскому

Благодарит св. Афанасия за попечение о всех Церквах и за присланного к нему пресвитера Петра; просит Дорофея, отправляющегося в Рим, снабдить советами; объясняет, зачем отправляют его в Рим и почему нужно, чтобы западные осудили Маркелла; просит о немедленном отправлении Дорофея и о том, чтобы, по прибытии западных, сохранен был мир в Церкви, особенно Антиохийской. (Писано в 371 г).

То мнение, какое издавна имели мы о твоей досточестности, с течением времени непрестанно утверждается, лучше же сказать, возрастает в нас по мере новых событий, потому что для большей части других достаточно смотреть каждому, что собственно до него касается, а тебе недостаточно этого; напротив того, такая же у тебя забота о всех Церквах, какая и о Церкви, собственно тебе вверенной общим нашим Владыкою; почему не оставляешь ни одного случая беседовать, подавать советы, писать и посылать каждый раз людей, способных предложить что-либо самое лучшее.

И теперь с великою радостию приняли мы достопочтеннейшего брата Петра, присланного священным собором подчиненного тебе клира, и одобрили благую цель его путешествия, которую он выполняет на самом деле, по наказам твоей досточестности, приводя к одному направлению стремящееся розно и сочетавая расторгнутое.

Посему и мы, возжелав сколько-нибудь участвовать в усердии о сем, рассудили, что положим самое приличное начало делам, если прибегнем к твоему совершенству как общей всех главе и употребим тебя советником и вождем в делах. Потому и брата Дорофея, диакона Церкви, которой управляет досточестнейший епископ Мелетий, доселе руководившегося благою ревностию по правоте веры и желающего видеть мир Церквей, решился послать к твоему благочестию, чтобы, следуя твоим советам, за благонадежность которых ручаются и лета твои, и опытность в делах, и то, что паче всех подаются тебе внушения Духа, и он приступил к преднамереваемому. И ты приими его и воззри миролюбивыми очами, подкрепив пособием молитвы и напутствовав письмами, лучше же сказать, присоединив к нему несколько своих достойных людей, руководи его в исполнении предположенного.

А для нас показалось благовременным писать к Римскому епископу, чтобы обратить внимание на здешние дела и подать ему мысль, чтобы по затруднительности послать кого-либо из тамошних по общему и соборному определению, сам себя уполномочил в этом деле, избрав людей, которые были бы способны перенести труды путешествия, а кротостию и постоянством нрава могли бы привести в разум совратившихся у нас, употребляли слово кстати и осмотрительно, имели при себе все, что учинено после Арминского Собора к уничтожению сделанного там по принуждению. Обо всем этом никто не должен знать, и посланным надо прибыть сюда без шума, морем, прежде, нежели дойдет сие до сведения врагов мира.

Некоторым же из здешних, как и нам самим кажется, необходимо требуется еще и то, чтобы отринули и они [23] Маркеллову ересь как несносную, зловредную и чуждую для здравой веры. Ибо доныне во всех письмах, какие пишут, хотя не перестают злоименного Ария предавать проклятиям всякого рода и отлучать от Церкви, и однако же не делают, кажется, никакого упрека Маркеллу, который обнаружил в себе нечестие, противоположное Ариеву, нечестиво учил о самом осуществлении Божества в Единородном и неправо принимал наименование Слова. Он говорит, что, хотя Словом наименован Единородный, исшедший по нужде и на время, однако же опять возвратился в Того, из Кого исшел, как прежде исшествия нет Его, так по возвращении Он не существует. И доказательством сего остаются сохранившиеся у нас книги этого мерзкого сочинения. Однако же никогда, кажется, не укоряют его за сие, имея на себе и ту вину, что вначале, по незнанию истины, приняли его в общение церковное. Итак, настоящие дела требуют и о нем упомянуть приличным образом, чтобы ищущие предлога не имели предлога (см.: 2Кор. 11: 12), потому что здравые в вере, в единении с твоим преподобием, и храмлющие в истинной вере стали для всех явными, так что наконец известны нам единомысленные с нами и не поставлены мы в затруднение, как в ночном сражении, не находить никакого различия между друзьями и врагами.

Советуем только упомянутого выше диакона послать немедленно при первой возможности к плаванию, чтобы по крайней мере на следующий год могло быть исполнено что-нибудь из того, о чем просим.

Но, конечно, и прежде нашего напоминания сам ты уразумеешь сие и заботишься, чтобы они, если угодно будет Богу, прибыв к вам, не внесли в Церкви расколов, но всеми мерами убедили к единению имеющих одинаковый образ мыслей, хотя бы и оказалось, что есть у них свои некоторые предлоги к разногласию между собою, и чтобы православный народ не делился на многие части, увлекаясь за предстоятелями. Ибо надобно постараться, чтобы всему предпочтен был мир, а прежде всего приложено было попечение о Церкви Антиохийской, и правоверная сторона не изнемогала в ней, делясь на части по приверженности к тому или другому лицу. Лучше же сказать, сам ты впоследствии позаботишься обо всем этом, когда, чего и желаем, при содействии Божием достигнем, что все вверят тебе всё, касающееся до благостояния Церквей.

Примечание

23. Западные епископы.

Письмо 66 (70). Без надписи

Изображением бедствий Церкви и примером Римского епископа Дионисия убеждает (вероятно, Римского же епископа Дамаса) оказать свое пособие Церквам на Востоке, прислав туда западных епископов. (Писано в 371 г).

Возобновить уставы древней любви и мир отцов – этот небесный и спасительный дар Христов, увядший с течением времени, опять привести в цветущее состояние – для нас необходимо и полезно; а очень знаю, что покажется сие приятным и твоему христолюбивому сердцу. Ибо что восхитительнее, как видеть, что разделенные таким множеством стран, единением любви связуются в единый стройный состав членов в теле Христовом? Весь почти Восток, достопочтеннейший отец (а под Востоком разумею страны от Иллирика до Египта), приводится в колебание великой бурей и волнением, потому что ересь, давно посеянная врагом истины, Арием, снова ныне возникла с бесстыдством и, как горький корень, принеся плод, одерживает уже верх тем, что предстоятели правого учения во всех епархиях по клеветам насильственно лишены своих Церквей и управление делами передано уловляющим души людей простосердечных. И мы ожидали, что единственным избавлением от этого будет посещение вашего сердоболия; всегда утешали себя необычайностию вашей любви в прошлое время, ненадолго укреплялись в духе радостным слухом, что посетите нас как-нибудь. Но надежда наша не исполнилась, и, не удерживаясь долее, приступаем к письменному изложению нашего прошения, чтобы восстали вы на помощь нашу и прислали кого-нибудь из единодушных с нами, и они бы или сблизили ставших между собою далекими, или привели опять в содружество Церкви Божии, или яснее показали вам виновников неустройства, чтобы и вам уже стало известно, с кем надлежит иметь общение. Без сомнения же, мы требуем не нового чего, но бывшего в обычае и у прочих древних блаженных и боголюбивых мужей, а особенно у вас. Ибо знаем по преемству памяти, наученные отцами нашими и посланиями, поныне еще у нас сохранившимися, что блаженнейший епископ Дионисий [24], отличавшийся у вас и правотой веры, и прочими добродетелями, посещал своими письмами и нашу Кесарийскую Церковь, утешал посланиями отцов наших и присылал нарочных людей выкупать из плена рабства. А ныне дела наши в еще более затруднительном и печальном положении и требуют усильнейшего попечения, потому что оплакиваем не земных зданий разрушение, но отъятие у нас церквей и видим не телесное рабство, но пленение душ, ежедневно производимое поборниками ереси; почему если теперь не подвигнетесь на помощь, то чрез несколько времени не найдете, кому подать руку, потому что все будут покорены преобладающею ересию.

Примечание

24. Преемник папы Сикста с 261 года.

Письмо 67 (71). К Григорию

Изъявляет скорбь свою, что люди, весьма к нему расположенные, охотно выслушивают клеветника, против которого не почитает нужным защищаться; винит Григория, что не проводит с ним большую часть года, и просит его вспомоществования против своего противника. (Писано в 371 г).

Получил я письмо твоего благоговения с достопочтеннейшим братом Еллинием, и что начертал ты мне, то он пересказал изустно; а с каким расположением выслушал это я, без сомнения, в том не сомневаешься. Впрочем, поелику решился я любовь к тебе ставить выше всякой скорби, то и сие принял как надлежало и молю Святаго Бога, чтобы остальные дни и часы сохранить мне себя в том же к тебе расположении, в каком пребыл в предшествовавшее сему время, в которое, как сам сознаю, не погрешил пред тобою ни в чем – ни в великом, ни в малом. Если же человек, недавно принявший на себя труд приникнуть в жизнь христианскую, а потом возмечтавший, что принесет ему некоторую честь столкновение со мною, слагает чего не слыхал, и рассказывает чего не выразумел, то и сие неудивительно. А удивительно и странно то, что между самыми искренними ко мне у вас братиями находит он слушателей для таких рассказов, даже не только слушателей, но, как видно, и учеников. Точно, при других обстоятельствах было бы это странно, что подобный человек учит и что очерняет он меня, но эти несчастные времена научили меня ничем не оскорбляться. Ибо давно по грехам моим привык я встречать и большее сего бесчестие.

Итак, не дал я еще братиям его изведать мое мнение о Боге и теперь ничего не могу отвечать. Ибо кого не убедило продолжительное время, тех убедит ли краткое письмо? Если же достаточно и прежнего, то пусть почтены будут бреднями слова клеветников. По крайней мере, если необузданным устам и необученным сердцам дозволим говорить, что захотят, а сами будем иметь готовый слух к принятию сего, то пусть не только мы принимаем чужие речи, но и другие принимают наши.

Причиною же сему то, о прекращении чего давно уже просил я и о чем ныне, утомившись, молчу, именно, что мы с тобою видимся друг с другом. Ибо если бы, по старым условиям и ради лежащего на нас попечения о Церквах, большую часть года проводили мы вместе, то не имели бы к нам доступа клеветники. Но ты, если угодно, оставь их в покое, сам же склонись на мою просьбу, раздели мой труд в предлежащем подвиге и выступи со мною против ополчившегося на меня. Ибо, если только явишься, остановишь его стремление, рассыплешь собравшихся на ниспровержение благоустройства в отечестве, как скоро дашь им о себе знать, что сам ты по благодати Божией предводительствуешь нашим собором, и заградишь всякие неправедные уста глаголющих на Бога беззаконие. Если будет это, то сами дела покажут, кто твой последователь в прекрасном и кто храмлет и по робости изменяет слову истины. А если дело Церкви будет предано, то невелика для меня важность убедить словами тех, которые столько же оказывают ко мне уважения, сколько оказали бы люди, не научившиеся еще полагать меру себе самим. Ибо вскоре, по благодати Божией, свидетельство самих дел изобличит клевету, потому что ожидаю за слово истины пострадать, может быть, и большее что-нибудь, а если не так, то, без сомнения, быть изгнанным из Церкви и отечества. Если же ожидаемое не исполнится, то недалек Суд Христов. Почему, если желаешь свидания ради Церквей, готов я прийти к тебе, куда ни позовешь; а если желаешь для того, чтобы отразил я клеветы, то нет у меня времени отвечать теперь на это.

Письмо 68 (72). К Исихию

Просит его содействовать в умилостивлении Каллисфена, раздраженного против Евстохия. (Писано около 371 г).

Знаю и любовь твою ко мне, и ревность к прекрасному. Почему, имея нужду упросить возлюбленнейшего сына Каллисфена, рассудил, что, если взял бы тебя соучастником этой заботы, то попечение сие легче бы устроил [25]. Каллисфен раздражен против ученейшего Евстохия, и раздражен справедливо. Он жалуется на дерзость и наглость перед ним Евстохиевых служителей. Мне желательно упросить его, чтобы, удовольствовавшись страхом, в какой привел и покусившихся на дерзость, и их господ, явил свою милость и прекратил тяжбу. Ибо чрез это приобретет то и другое, и почтение у людей, и благоволение у Бога, если к страху соблаговолит присоединить и великодушие. Посему и ты, если была у тебя какая дружба и приязнь с Каллисфеном, проси у него этой милости, и если знаешь кого в городе, кто в состоянии уговорить его, прими таковых в общники в сем деле, сказав им, что сделанное ими будет мне весьма приятно. Отпусти и содиакона по окончании им того, за чем был прислан. Ибо стыдно мне, что не могу ничего сделать полезного для людей, ко мне прибегающих.

Примечание

25. В издании 1911 г.: "...рассудил, этой заботе". – Ред.

Письмо 69 (73). К Каллисфену

Хвалит его за то, что решение по делу о служителях Евстохия предоставляет св. Василию, и недоумевает, для чего требует к себе налицо сих служителей, как бы не удовлетворяясь судом церковным. (Писано около 371 г).

Прочитав письма твоего благородства, возблагодарил я Бога, во-первых, за то, что пришло ко мне приветствие от человека, вознамерившегося почтить меня, потому что высоко ценю беседу с людьми совершенными; во-вторых, за доставленную мне радость, что заслужил я добрую о себе память. А знаком памяти – письмо, из которого, как скоро получил и вникнул в смысл его, с удивлением увидел, что действительно, по общему всех предположению, воздано мне отеческое уважение. Ибо то самое, что человек, разгоряченный, прогневанный, готовый мстить огорчившим его, много сократил свою стремительность и на мою волю предоставил сие дело, дает мне повод порадоваться о тебе как о духовном сыне. Поэтому что иное остается, как пожелать тебе за сие благ, да будешь друзьям приятен, врагам страшен, а всем равно досточестен, чтобы и не воздавшие тебе чего-либо должного, пришедши в сознание твоей кротости, сами себя укорили, что погрешили против такого человека.

Итак, поелику приказывал ты привести служителей на то место, где произвели они беспорядок, то желаю знать намерение, с каким требует сего твоя доброта. Ибо если сам пребудешь и сам предашь наказанию дерзких, то служители явятся. Да и чему быть иначе, если так решено тобою? Впрочем, не знаю, какую же милость получим мы, если не в состоянии будем избавить служителей от наказания. А если задержат тебя какие дела по дороге, кто встретит там этих людей? Кто будет вместо тебя наказывать их? Но если тебе угодно, чтобы явились они к тебе на глаза, и это непременно решено, то прикажи им представляться к тебе на дороге до Сасимов, а сам покажи кротость и великодушие своего нрава. Ибо, получив в свою власть раздраживших тебя и тем доказав, что нельзя презирать твоего достоинства, оставь их, как просил я в прежнем письме, невредимыми, и мне оказав тем милость, и от Бога ожидая себе воздаяния за свой поступок.

И говорю это не потому, что так должно кончиться, но уступая душевному твоему движению и опасаясь, чтобы не осталось в тебе непереварившейся сколько-нибудь раздражительности, и как воспаленным глазам самые нежные пособия кажутся болезненными, так и слово мое теперь не ожесточило тебя больше, чем успокоило. Ибо всего приличнее было бы предоставить взыскание мне – это и тебе послужило бы великим украшением, и мне доставило бы достаточный повод к похвале пред друзьями моими и сверстниками. Без сомнения же, если и поклялся ты предать их наказанию по законам, то мое вразумление не легче для наказываемых, и закон Божий не маловажнее узаконений, получивших силу в общежитии. Но возможно было и то, чтобы они, исправленные по нашим законам, в которых и сам ты полагаешь надежду спасения, и тебя освободили от необходимости давать клятву, и сами понесли наказание, соразмерное их поступкам.

Но опять делаю письмо свое длинным, ибо от великого усилия сделаться для тебя убедительным не могу смолчать, как скоро приходит мне что-нибудь на мысль, опасаясь, чтобы просьба моя не осталась недействительной от того, что предложенное мною наставление недостаточно. А ты, досточестнейший и истинный питомец Церкви, подтверди и мои надежды, какие на тебя имею теперь, и согласные всех отзывы о твоей чинности и кротости и напиши приказание – скорее оставить нас этому воину, который доселе не упускал случая досадить и обижать, решившись лучше одного тебя не оскорбить, чем приблизить к себе и сделать друзьями всех нас.

Письмо 70 (74). К Мартиниану

Изображением бедствий своего отечества убеждает лично или письменно представить императору о гибельных последствиях разделения Каппадокии. (Писано в 371 г).

Как высоко, думаешь ты, оценил бы я это счастие – встретиться нам когда-нибудь друг с другом и пробыть мне с тобою столько времени, чтобы насладиться всеми твоими совершенствами? Ибо если сильным доказательством учености служит – увидеть многолюдные города и узнать их нравы, то, думаю, это же самое в короткое время доставит твоя беседа. И какая разность – видеть ли многих по одному или одного, совместившего в себе опытность всех? Но скорее и в большей мере назвал бы я превосходным то, что доставляет незатруднительное видение прекрасного и собирает познания добродетели, чистые от примеси с худшим. Отличный ли поступок, слово ли, достойное памятования, постановления ли мужей, которые стали гораздо выше других, – все это собрано в сокровищнице души твоей; так что не один только год, как Алкиной Улисса, но целую жизнь свою желал бы слушать тебя и согласился бы, чтобы для этого самая жизнь была продолжительна, сколько ни обременяюсь я своею жизнию.

Итак, почему же теперь пишу, когда надлежало бы прийти самому? Потому что зовет меня к себе страждущее отечество. Ибо небезызвестно тебе, превосходнейший, что потерпело оно; его, как Пенфея, растерзали какие-то в подлинном смысле демоны, Менады; его делят и подразделяют на части, как худые врачи своею неопытностию делают раны еще более неизлечимыми. Поэтому, поелику оно страждет от разделения, нужно уврачевать его как недужное. Потому граждане писали ко мне, прося поспешить; и необходимо идти не потому, что помогу чем-нибудь делу, но для того, чтобы самому избежать упрека, если оставлю без помощи. Ибо сам знаешь, что находящиеся в затруднительном положении как легко предаются надежде, так скоры бывают на упреки, всегда слагая вину на то, в чем сделано упущение.

Впрочем, и по этому самому надлежало бы мне свидеться с тобою и сообщить тебе свою мысль, лучше же сказать, попросить тебя, чтобы придумал ты что-нибудь отважное и приличное твоему благоразумию, не презрел нашего отечества, преклонившего колена, но, явясь в воинский стан, сказал со свойственным тебе дерзновением: "Не думайте, что вместо одной области приобрели вы две, потому что не из другого какого царства взяли другую, но поступили подобно человеку, который, приобретя себе коня или вола и потом рассекши его надвое, думает, что вместо одного стало у него два, между тем как не только не сделал двух, но испортил и одного"; а также и сильным при Дворе сказал бы: "Не этим способом расширяйте царство: сила не в числе, а в самих вещах". Ибо думаю, что теперь не обращают внимания на происходящее: одни, может быть, по незнанию истины, другие потому, что не хотят огорчить словами, и иные потому, что нет им дела до этого. А если бы можно было дойти тебе к самому царю, это всего лучше помогло бы делу и сообразно было бы с прекрасным предначертанием жизни твоей. Если же это сколько-нибудь трудно и по времени года, и по летам, с которыми, как сам говоришь, неразлучна леность, то нет никакого труда написать тебе. Почему, оказав помощь отечеству письмом своим, во-первых, сам в себе будешь сознавать, что не преминул сделать все по мере сил своих, а потом и страждущим подашь достаточное утешение тем самым, что покажешь себя сострадательным.

Но если бы можно было самому тебе вступиться в дела и своими глазами увидеть горестное положение! Тогда, может быть, подвигнутый самою ясностью видимого, изрек бы ты какое-нибудь слово, приличное и высоте твоего духа, и унынию города. Не откажись же верить тому, что пересказываем мы. Подлинно, нам нужен Симонид или другой подобный стихотворец, умеющий трогательно оплакивать бедствия. Но что говорю: Симонид? Надлежало бы сказать, чтобы Эсхил или другой кто подобный ему, живо изображающий великость несчастия, стал велегласно сетовать. Прекратились у нас уже эти собрания, и речи, и сходбища на площади мужей ученых, и все, что делало прежде город наш именитым. Почему реже теперь увидишь, чтобы выступил кто на площадь из занимающихся обучением или витийством, нежели как видали прежде в Афинах – людей, заклейменных бесчестием или с нечистыми руками. А на место их введено туда невежество каких-то скифов или массагетов. Только и слышен голос объявляющих иск, подвергаемых взысканию, наказываемых бичами. Крытые переходы, с обеих сторон оглашаемые печальными звуками, по-видимому, сами издают голос, стеная о происходящем. Опасение за самую жизнь не позволяет нам подумать о том, что училища закрыты и по ночам не бывает освещения. Ибо немала опасность, когда с удалением властей, как с падением подпор, все рушится. И какое слово изобразит наши бедствия? Иные, и именно составляющие у нас не худую часть советодательного сословия, предаются бегству, вечное изгнание предпочитая Поданду. А когда говорю о Поданде, представляй себе лакедемонский Кеад [26] или другую, самой природою изрытую пропасть, если видал ты во Вселенной одну из тех пропастей, дышащих тлетворным воздухом, которые иным само собою пришло на мысль называть Харониями [27]. Подобным чему-то такому представляй себе и этот Поданд. Итак, из трех частей одни спасаются бегством, поднявшись со своими женами и домами, другие уводятся как пленники, и это большая часть людей, знаменитых в городе; они составляют жалкое зрелище для друзей, на них выполняются желания врагов, если только действительно был у нас такой зложелатель. Остается же третья часть, и они-то, не перенося разлуки с людьми близкими и вместе сознавая себя бессильными удовлетворить своим нуждам, отрекаются от самой жизни.

Сие-то просим тебя сделать явным для всех, изобразить собственным своим словом и со свойственным тебе дерзновением, на которое дает тебе право жизнь твоя; просим предсказать ясно, что если не переменят вскоре своего намерения, то не будет уже и тех, кому могли бы оказать свое человеколюбие. Этим или принесешь ты пользу общему делу, или по крайней мере поступишь как Солон, который, не в состоянии будучи защищать оставленных граждан, потому что городская крепость была уже взята, облекшись в оружие, сел у дверей и своим вооружением давал знать, что не согласен он на то, что сделано. Верно же знаю, что если кто и не примет теперь твоего мнения, то вскоре потом воспишет тебе самую высокую похвалу за доброе расположение и благоразумие, когда увидит дела исполнившимися по твоему предречению.

Примечание

26. Кеадом называлась пропасть, в которую лакедемоняне низвергали приговоренных к смерти. См.: "Паввания", кн. 4: гл. 18.

27. Название Харония первоначально принадлежало одному источнику в древнем Лациуме, которого воды издавали заразительные пары. – Плиний. "Естественная история": В 37 кн. Кн. 2: гл. 23.

Письмо 71 (75). К Авургию

Изображением бедствий отечественного города убеждает его употребить силу свою на вспоможение гражданам. (Писано в 371 г).

Из многого, что возвысило нрав твой над другими, ничто тебе столько не свойственно, как усердие к отечеству; и ты воздаешь ему справедливый долг, потому что, начав службу в нем, достиг такой высоты, что в целой Вселенной известна твоя знаменитость. И сие-то отечество, которое тебя произвело и воспитало, дошло до неимоверности повествуемого в древних сказаниях; никто из пришедших в наш город, хотя бы и очень был с ним знаком, не узнал бы его. Так внезапно превратился в совершенную пустыню, потому что многие из должностных людей и прежде были у него отняты, а ныне почти все переселены в Поданд. Остальные же, лишась их, и сами впали в совершенное отчаяние, и во всех произвели такое тяжкое уныние, что оскудевает уже и число жителей в городе, и здесь стала страшная пустыня, жалкое зрелище для друзей, но доставляющее много радости и отваги тем, которые издавна ждут нашего падения. Чье же дело – подать нам руку или кому прилично пролить о нас сострадательную слезу, как не твоей кротости? Ты оказал бы сострадание и чужому городу в подобных злостраданиях, а не только к тому, который произвел тебя на свет. Поэтому, если имеешь какую силу, покажи нам ее теперь в настоящей нужде. Но, без сомнения, ты получишь больший вес от Бога, Который не оставил тебя ни в какое время и дал тебе много доказательств Своего благоволения, если только сам ты захочешь решительно приступить к попечению о нас и какую имеешь силу – употребить на помощь гражданам.

Письмо 72 (76). К Софронию, магистру

По причине болезни и попечения о Церкви, не имея возможности ехать к Софронию, просит его вступиться в бедственное положение Каппадокии. (Писано в 371 г).

Великость бедствий, постигших наше отечество, принуждала самого меня идти в воинский стан, и о печали, в какую облечен наш город, пересказать твоему высокородию и всем прочим, которые имеете наибольшую силу в делах. Но поелику удерживает меня и телесная немощь, и попечение о Церквах, то поспешил я пока в письме излить свою скорбь пред твоим великодушием, извещая тебя, что ни одна ладья, сильным порывом ветра потопляемая в море, никогда не исчезала так внезапно, и ни один город, сокрушенный землетрясением или затопленный водами, не подвергался такому внезапному уничтожению, как мгновенно наш город, поглощенный этим новым распорядком дел, дошел до совершенной погибели. И мы сделались притчей. Ибо не стало у нас градоправления, все сословие граждан в унынии об утрате правителей: они оставили свое жительство в городе и скитаются по селам. Нет уже распоряжения в самом необходимом и совершенно невиданным зрелищем стал город, хвалившийся прежде мужами учеными и всем прочим, чем изобилуют города небедные. Но в сих бедствиях, как рассудили мы, одно для нас утешение – оплакать свои страдания пред твоей кротостию и просить, чтобы ты, если можешь, подал руку помощи нашему городу, преклонившему колена. А каким способом должен ты пособить делу нашему, не могу объяснить сего сам, без сомнения же, и легко изобрести тебе это по своему благоразумию, и нетрудно воспользоваться изобретенным по данной тебе от Бога силе.

Письмо 73 (77). Без надписи

Чиновнику правителя каппадокийского Ширасия (вероятно, Елпидию) советует разделить с сим правителем труды его по случаю разделения Каппадокии на две области и надеется на скорое с ним свидание. (Писано в 371 г).

В доброе начальство великого Фирасия наслаждались мы и тем, что часто видели прибытие к нам твоей учености. И в этом же терпим утрату, лишившись градоправителя. Но поелику однажды дарованное нам Богом пребывает постоянно и, с помощию памяти переходя от одного к другому, вселяется в душах наших, то хотя и разделены мы телесно, будем по крайней мере часто писать и сообщать друг другу, что нужно, особливо теперь, когда зима заключила с нами это кратковременное перемирие. Надеюсь же, что не оставишь ты сего дивного мужа Фирасия, признав для себя приличным участвовать с ним в подобных заботах и не без разума воспользовавшись случаем, который доставляет возможность и тебе видеть друзей, и им тебя. Многое и о многом имею говорить с тобою, но откладываю сие до свидания, почитая небезопасным подобные вещи поверять письму.

Письмо 74 (78). Без надписи

Просит исходатайствовать у правителя Каппадокии, чтобы Елпидий был оставлен на службе в сей области. (Писано в 371 г).

Небезызвестно мне доброе твое усердие к достопочтеннейшему товарищу моему Елпидию, потому что, по обычному своему благоразумию, доставил ты градоправителю случай оказать человеколюбие. Поэтому теперь письмом сим прошу тебя довершить эту милость и напомнить градоправителю, чтобы надлежащим предписанием утвердил начальником в нашем отечестве этого человека, на котором лежала вся почти забота о делах общественных. Почему можешь представить градоправителю много благовидных предлогов, по которым необходимо прикажет ему остаться в нашем отечестве. А в каком положении здешние дела и сколько способен к делам этот человек – о сем, конечно, не потребуешь сведений от меня, потому что сам, по своему благоразумию и мудрости, сие знаешь.

Письмо 75 (79). К Евстафию, епископу Севастийскому

Благодарит его за письмо и за доставившего оное Елевсиния, который помог св. Василию в борьбе с градоправителем и царским постельничим. (Писано в 371 г).

И до получения письма знал я, сколько заботишься о всякой душе, а преимущественно о моем смирении, потому что изведен я на этот подвиг. А получив письмо от досточестнейшего Елевсиния и увидев самое его прибытие, прославил я Бога, Который в подвиге за благочестие даровал мне такового защитника и сподвижника, оказавшего духовное вспомоществование. Да знает же несравненное твое богочестие, что у меня были уже некоторые, и притом сильные, ошибки с великими градоправителями, причем градоначальник и постельничий пристрастно говорили в пользу противников. Но пока непоколебимо выдержал я все нападения по милости Бога, Который даровал мне содействие Духа и Сам облек силою мою немощь.

Письмо 76 (80). К Афанасию, архиепископу Александрийскому

Просит его, как единственную надежду бедствующей Церкви, не оставлять своими молитвами и письмами, особенно же изъявляет желание с ним видеться. (Писано в 371 или в начале 372 г).

В какой мере распространяются недуги в Церквах, в такой же и мы все обращаемся к твоему совершенству, уверенные, что нам остается одно утешение в бедах – твое покровительство. Кто, хотя сколько-нибудь, по слуху или по опыту, знает твое совершенство, все равно уверены, что ты спасешь нас от этой страшной непогоды и силою молитв, и нужными сведениями, как придумать в делах наилучшее. Поэтому не переставай и молиться о душах наших, и ободрять нас письмами. Если бы знал ты, какая польза от твоих писем, то никак не преминул бы ни одного представившегося случая писать к нам. А если бы при содействии твоих молитв удостоились мы увидеть тебя и насладиться тех благ, какими ты преисполнен, и к сказанию о нашей жизни присовокупить свидание с твоей подлинно великою и апостольскою душою, то, без сомнения, заключили бы о себе, что, по Божию человеколюбию, приобрели мы утешение, вознаграждающее за все скорби, какие претерпели в целой жизни своей.

Письмо 77 (81). К Иннокентию, епископу

Отрекаясь по смерти Иннокентия принять на себя попечение о Церкви его, предлагает ему в преемники одного пресвитера и обещает прислать его вместо другого, которого просил сам Иннокентий. (Писано в 372 г).

Сколько рад я был, получив письмо любви твоей, столько же опечалился, что наложил ты на меня бремя заботы, превышающей силы мои. Ибо как буду в состоянии из такого отдаления с успехом распорядиться таким множеством дел? Пока Церковь имеет еще вас, она покоится как на собственных своих опорах. А если Господь строит что-нибудь о вашей жизни, то кого равночестного вам здесь могу послать для попечения о братии? Чего требовал ты в письме, это дело прекрасное и благоразумное: желаешь при жизни знать, кто будет по тебе управлять избранным стадом Господним; и блаженный Моисей желал знать это и узнал. Но поелику город велик и знатен и труд твой пресловут у многих, времена же трудные; по причине непрестанных бурь и волнений, воздвигающихся на Церковь, потребен кормчий сильный, то почел я небезопасным для души своей распорядиться сим делом неосмотрительно, особливо припоминая писанное тобою, что станешь против меня пред Господом и будешь судиться со мною за нерадение о Церквах. Итак, чтобы не вступить с тобою в суд, а лучше найти в тебе сообщника к оправданию моему пред Христом, обозрев весь сонм городских пресвитеров, избрал я честнейший сосуд, воспитанника блаженного Гермогена, который на Великом Соборе написал великое и непререкаемое исповедание веры, много уже лет пресвитерствующего в Церкви, постоянного нравом, сведущего в церковных правилах, строгого в вере, доныне пребывающего в воздержании и подвижничестве, хотя непрерывность суровой его жизни измождила уже тело его; человека бедного, у которого нет никаких прибытков в этом мире, почему и хлеба не имеет в достатке, но трудами рук, вместе с братиями, с ним живущими, добывает пропитание. Его-то решаюсь послать. Итак, если нужен тебе такой человек, а не другой кто моложе летами и годный только для одного – чтобы послать куда и исправить житейские потребы, то благоволи скорее написать при первом случае, чтобы выслал я к тебе сего мужа, подлинно Божия избранника, способного к делу, почтенного для собеседующих с ним и с кротостию вразумляющего противомыслящих. Я мог бы послать его и теперь. Но поелику сам ты предварительно требовал себе человека, хотя в других отношениях прекрасного и мне любезного, но в сравнении с упомянутым теперь мужем во многом недостаточного, то рассудил я открыть тебе свою мысль, чтобы, если нужен тебе такой человек, или прислал ты кого из братии взять его с собою около поста, или написал ко мне, когда некому у тебя принять на себя труд совершить к нам путешествие.

Письмо 78 (82). К Афанасию, архиепископу Александрийскому

Просит написать общее послание ко всем епископам, желающим единения, и, если подозревает их, прислать оное к св. Василию. (Писано в 371 или в начале 372 г).

Когда обращаем внимание на дела и видим затруднения, которыми всякое доброе действие, как бы какими узами задерживаемое, останавливается, тогда приходим о себе в совершенное отчаяние. А когда обратим опять взор на твое священнолепие и рассудим, что Господь соблюл нам тебя врачом церковных недугов, тогда возвращаем себе рассудок и из глубокого отчаяния восстаем к надежде лучшего. Расслабевает вся Церковь, как небезызвестно и твоему благоразумию; и, конечно, как бы с высокого какого стражбища созерцающим умом своим видишь ты, где что ни делается; видишь, что, как среди моря, при великом числе вместе плывущих, от сильного волнения все вдруг сталкиваются друг с другом – и кораблекрушение постигает частию от внешней причины, приводящей море в сильное движение, а частию от смятения пловцов, которые друг на друга напирают и друг друга теснят... Но достаточно и того, если остановим слово на сем подобии, потому что твоя мудрость и не требует большего, а положение дел не дозволяет нам говорить смело. И кто же для этого будет надежным кормчим? На кого можно положиться, что пробудит Господа, да запретит ветру и морю (см.: Мф. 8: 26)? На кого другого, кроме потрудившегося с детства в подвигах за благочестие? Итак, поелику ныне все, сколько есть нас здравых по вере, искренно стремятся к общению и единению с единомыслящими, то смело обращаемся с прошением к твоему незлобию: напиши всем нам одно послание, в котором бы заключался совет – что нам делать. Ибо так хотят, чтобы тобою положено было начало сих общительных бесед. А поелику, может быть, по воспоминанию о прошедшем, кажутся они тебе подозрительными, то поступи так, боголюбивейший отец: письма к епископам перешли ко мне или чрез кого-либо из верных тебе, или чрез брата Дорофея, нашего содиакона: и я, взяв их, не прежде отдам, как получив от них ответы. А если не так, то "грешен буду к тебе вся дни" (Быт. 43: 9) жизни моей. Без сомнения же, не больше надлежало страшиться тому, кто первоначально сказал сие отцу своему, сколько страшно теперь мне, который говорю это тебе – духовному отцу. Если же ни под каким видом не соглашаешься на сие, то по крайней мере не обвиняй меня за это служение как приступившего к сему ходатайству и посредству без коварства и хитрости, потому только, что желаю мира и взаимного единения между нами, единомудрствующими о Господе.

Письмо 79 (83). К чиновнику, облагающему податями

Просит его облегчить бедствия Каппадокии и уменьшить подати с имения одного друга в окрестностях Хаманины. (Писано в 372 г).

Очень непродолжительно было у меня знакомство и личное свидание с твоим благородием, но немало и немаловажно, что знаю о тебе по слуху, по каким сведениям в связи я со многими из людей знатных. Имею ли я и для тебя какое значение также по слухам, об этом лучше знать тебе самому; но наше о тебе мнение точно таково, как сказал я. Поелику Бог позвал тебя на дело, представляющее случай показать человеколюбие и которым может быть поправлено наше отечество, совершенно втоптанное в землю, то почитаю для себя приличным напомнить твоей доброте, чтобы, в надежде воздаяния от Бога, благоволил ты явить себя милостивым и как удостоиться бессмертной памяти, так соделать-ся наследником вечных успокоений, облегчив скорби угнетенных.

А как и у меня есть имение в окрестностях Хаманины, то прошу позаботиться о нем, как о своем собственном. Не дивись же, если называю своим принадлежащее друзьям, научившись, сверх прочих добродетелей, и дружбе и помня мудрое изречение, что друг есть другой я. Итак, имение, значительное для друга, поручаю твоей досточестности, как свое собственное, и умоляю тебя, обратив внимание на затруднительное положение сего дома, дать им отраду и за прошлое время, и в будущем сделать для них приятным это жилище, теперь ненавистное и неприступное по множеству наложенных на него податей. Но постараюсь и сам, свидевшись с твоею вежливостию, переговорить обо всем совершеннее.

Письмо 80 (84). К правителю области

Учтиво приветствует сего правителя Каппадокии, вероятно Илию, и вместе выговаривает, что четырехлетнего внука одного старца сделал членом совета. (Писано в 372 г).

Почти невероятно, что намереваюсь писать, однако же будет сие написано ради истины, а именно: имея сие желание, сколько возможно чаще беседовать с твоею правотою, когда открылся этот случай писать к тебе, не кинулся я на сию нечаянную прибыль, но помедлил и не пользовался случаем. Итак, странно в сем то, что прежде желал этого, а когда случилось, не принимал. Причина же в том, что стыжусь подать о себе мысль, будто всякий раз пишу не чисто из дружбы, но удовлетворяя какой-нибудь нужде. Но и то пришло мне на мысль (а желаю, чтобы и ты, рассудив это, не думал уже, будто вступаю с тобою в собеседование более из выгод, нежели из дружбы): разговор с начальниками должен иметь какое-нибудь отличие от разговора с людьми частными. Неодинаково надобно вести слово и с врачом, и с первым встречным, с начальником и с человеком частным, но должно употреблять старание, чтобы воспользоваться чем-либо для себя от искусства первого и от власти другого. Поэтому как за теми, кто ходит на солнце, непременно следует тень, хотя бы и не желали того сами, так и беседа с начальниками сопровождается, как придаточной какой выгодой, вспомоществованием людям страждущим. Итак, первою причиною письма пусть будет самое приветствие твоему великодушию; это надо почесть добрым содержанием письма, хотя бы не было никакого иного предлога писать. И таково мое приветствие тебе, превосходнейший: да будешь храним ты для целого света, восходя от одной начальственной должности к другой и благодетельно покровительствуя то тем, то другим! Такое благожелание для меня обратилось уже в привычку, а обязаны им тебе и те, которые, хотя несколько, испытывали твои начальственные доблести.

Вслед же за благожеланием приими и просьбу об этом жалком старце, которого и царская грамота освободила от общественных должностей, лучше же сказать, которому еще прежде царя сама природа дала необходимое освобождение от дел. Но ты и сам подтвердил оказанную свыше милость из уважения к природе, и, как мне кажется, по предусмотрительности о благе народном, чтобы человеком, который по летам выживает уже из ума, не было подвергнуто опасности общее дело. Но для чего же ты, чудный, другим путем, сам того не замечая, опять выводишь его на среду? Ибо внуку его, которому нет еще и четырех лет от рождения, приказав участвовать в советодательном собрании, что иное делаешь, как не старца опять в лице внука снова вводишь в дела общественные? Но теперь прошу тебя умилосердиться над тем и другим возрастом и обоих уволить из жалости, приличной тому и другому. Ибо один не видал и не знал родителей, но чужими руками введен в сию жизнь, еще в пеленах оставшись сиротою без отца и матери, а другой столько времени сохраняется для жизни, что ни один род несчастий не миновал его: он видел преждевременную смерть сына, видел дом, оставшийся без наследников, и теперь, если самим тобою не будет придумано что-либо, достойное твоего человеколюбия, увидит, что и эта отрада в бесчадии обратилась для него в источник тысячи бедствий, потому что малолетний ни в советники включен не будет, ни податей собирать не станет, ни воинам заготовлять жизненные припасы, не по необходимости опять покроется стыдом седина бедного старца. Итак, окажи милость, согласную с законами и сообразную с природой, повелев одному быть в покое до мужеского возраста, а другому на одре ожидать смерти. А непрерывностию дел и настоятель-ностию нужды пусть оговариваются другие. Ибо не в твоем нраве – или оставлять без внимания несчастных, или не оказывать уважения законам, или не делать снисхождения просящим друзьям, хотя бы люди завалили тебя делами.

Письмо 81 (85). О том, что не должно клясться

Св. Василий, который часто в общих собраниях и в частных беседах предлагал, чтобы сборщики податей не принуждали поселян к клятвам, предлагает о том же письменно. (Писано в 372 г).

И при всяком собрании не перестаю свидетельствовать, и наедине при свиданиях говорить то же, чтобы при взыскании общественных податей сборщики не доводили поселян до клятв. Осталось и на письме пред Богом и человеками засвидетельствовать о том же, а именно, что надобно перестать вам и не причинять смерти душам человеческим, но придумать какие-нибудь другие способы взысканий, и людям сделать эту милость, чтобы души их были невредимы. Пишу к тебе об этом не потому, что имеешь ты нужду в словесном увещании (у тебя и свои есть побуждения бояться Господа), но чтобы все, кто в твоей зависимости, научились у тебя не раздражать Святаго и в запрещенном деле худою привычкою не доводить себя до равнодушия к Нему. Ибо нет им пользы от клятв и для самих взысканий, а в душе своей дают место всеми признанному злу. Коль скоро люди научаются нарушать клятву, они не спешат уже платить должное, но думают, что клятва изобретена для них в орудие обмана и в предлог к отсрочке платежа. Итак, или скорое воздаяние от Господа постигнет клятвопреступников, и некому будет исполнять требуемое, потому что подвергаемые суду истреблены уже наказанием, или Владыка по долготерпению Своему медлит наказанием, и, как сказал я уже прежде, испытавшие терпение Господне презирают и благость Господню. Пусть же не нарушают напрасно законов и не раздражают против себя Бога. Мною сказано, что был обязан я сказать: непокорные увидят это.

Письмо 82 (86). К правителю области

Просит, чтобы пресвитеру Дорофею возвратили хлебный запас те самые, кто расхитили его. (Писано в 372 г).

Знаю, что у твоей досточестности самая великая и первая забота – всеми мерами удовлетворять правосудию, а вторая – благодетельствовать друзьям и защищать прибегающих под покровительство твоего высокого ума. В настоящем случае все это стеклось вместе. Дело, о котором приношу просьбу, и справедливо, и приятно мне, которого удостоил ты считать в числе друзей своих, и нельзя в нем отказать призывающим твердость твою на помощь в том, что они претерпели. Хлебный запас, какой был для необходимого поддержания жизни у возлюбленнейшего брата Дорофея, расхитили некоторые из имеющих в руках своих правление общественными делами в Вирисах, дошедши до сего насилия или сами собою, или по внушению других. Впрочем, ни в коем случае поступок их неизвинителен. Кто меньше делает несправедливости – тот ли, кто сам в себе худ или кто услуживает злобе других? Для потерпевших обиду вред одинаков. Прошу, чтоб Дорофей получил с тех, кем отнято, и чтобы им не дозволено было на других слагать вину дерзкого поступка. А в какой мере важно избежать нужды от недостатка в пропитании, в такой и мы оценим милость твоего высокородия, если благоволишь оказать ее.

Письмо 83 (87). Без надписи

Ходатайствует о том же деле.

Удивительно мне, как при твоем посредстве осмелились так худо поступить с пресвитером, что расхитили у него единственное, какое имел он, пособие к пропитанию. И что всего хуже – отважившиеся на сие вину сделанного ими слагают на тебя, которому надлежало не дозволять подобных дел, а, напротив того, всеми силами препятствовать, чтобы, если только можно, ни с кем так не поступали, в противном же случае по крайней мере с пресвитерами и с теми из них, которые с нами единодушны и идут тем же путем благочестия. Поэтому, если заботишься сколько-нибудь о нашем спокойствии, постарайся скорее поправить сделанное. Ибо с Божией помощию можешь и это, и еще большее этого сделать, если захочешь. Писал я и к начальнику отечественного города, чтобы, если сами собою не захотят сделать справедливости, то принудили их к этому, побудив судебным порядком.

Письмо 84 (88). Без надписи

Просит отсрочить взнос сборных с города денег или отослать до времени в казнохранилище неполное их количество. (Писано в 372 г).

Досточестность твоя более всякого знает затруднительность в сборе запасного [28] золота. У нас нет еще другого свидетеля нашей бедности, подобного тебе, который по великому человеколюбию был к нам сострадателен, доселе поступал по возможности снисходительно и из кроткого состояния нравов своих никогда не был выводим боязнию высших властей. Итак, поелику нам из всего количества остается еще внести несколько золота, и это нужно собирать складчиною, к которой пригласили весь город, то просим твою снисходительность продолжить нам несколько срок, чтобы дать о сем знать и живущим вне града; ибо, как и сам ты знаешь, многие из состоящих в окладе живут по селам. Поэтому, если возможно отослать деньги без такого числа литр, сколько нам осталось внести, то просим тебя сделать это, а остальное будет послано впоследствии. Если же совершенно необходимо выслать в казнохранилище все вдруг, то, о чем я просил вначале, положи нам более продолжительный срок.

Примечание

28. С восточных областей Римской империи, за исключением Озроены и Исаврии, на отделение воинов собиралось не вещами, но деньгами, и этот взнос назывался πραγματευτικόν Χρυσιον (запасное золото).

Письмо 85 (89). К Мелетию, архиепископу Антиохийскому

Выражая свое желание видеться с Мелетием, просит молитв его о себе чрез Дорофея, отправляемого на Запад с письмами, которые предоставляет сочинить самому Мелетию. Извещает о себе, к кому из западных писал уже; напоминает Мелетию, что им должно быть положено начало к общению с Афанасием. (Писано в 372 г).

Благий Бог, открывая нам случаи приветствовать твою досточестность, утоляет стремительность нашего желания. Ибо Сам Он свидетель, сколько вожделенно для нас видеть лицо твое и насладиться добрым и душеполезным твоим учением. И теперь благоговейнейшему и ревностнейшему брату, содиакону Дорофею, который идет к тебе, поручаю просить тебя прежде всего помолиться обо мне, чтобы не быть мне преткновением для народа и препятствием умилостивить Господа своими молитвами. А потом напоминаю, чтобы благоволил ты устроить все чрез упомянутого брата. И если должно писать о чем к западным, так как письма необходимо должны быть доставлены к ним кем-нибудь из наших, заставь написать письма сии с твоих слов. Ибо я, встретившись с диаконом Савином, который прислан к нам западными, писал к иллирийским, также к италийским и галльским епископам и к некоторым из писавших ко мне часто. А приличие требует, чтобы кто-нибудь, от общего собрания посланный, доставил им вторые письма, которые сам прикажи написать.

И о досточтеннейшем епископе Афанасии напоминаю твоей совершенной мудрости, подробно знающей дело сие, что мое письмо не может иметь успеха и произвести что-либо полезное, если не будет каким-либо образом от вас предложено ему то общение, в которое тогда медлили вы принять его. Ибо сказывают: сам он весьма склонен вступить с нами в сношения и по возможности сблизиться, но огорчен тем, что и тогда был отпущен не принятым в общение, и доныне остаются обещания неисполненными.

А что делается на Востоке, конечно, не укрылось от слуха и твоего богочестия; подробнее же обо всем перескажет упомянутый брат сам от себя. Соблаговоли послать его вскоре после Пасхи, потому что ожидает ответов из Самосатов. Приими усердие его и, укрепив молитвами, пошли на предлежащее дело.

Письмо 86 (90). К святейшим братиям и епископам на Западе

Описывает радость, с какой на Востоке приняты послания западных епископов и доставивший оные Савин; изъявляет надежду свою на помощь западных христиан, а для сего изображает бедствия Церкви Восточной; наконец, свидетельствует о согласии восточных на все, что сделано западными на основании Правил. (Писано в 372 г).

Благий Бог, Который всегда вместе со скорбями соединяет и утешение, и ныне при множестве болезней дал нам обрести немалое некое утешение в письмах, которые переслал к нам досточестнейший отец наш, епископ Афанасий, получив их от вашего правдолюбия, и которые содержат в себе свидетельство здравой веры и доказательство вашего ненарушимого единомыслия и единодушия, открывая нам, что пастыри идут по следам отцов и народ Господень пасут разумно. Все сие так нас обрадовало, что положило конец нашему унынию и произвело в душах наших некоторое кратковременное ослабление при всем печальном положении дел, в каком ныне находимся.

Господь же подал нам еще большее утешение чрез сына нашего, благоговейнейшего содиакона Савина, который, обстоятельно пересказав, что есть хорошего у вас, напитал души наши, и, на опыте узнав наши дела, ясно известит вас, чтобы прежде всего вступили вы за нас в подвиг усильной и прилежной молитвы ко Господу, а потом не отказались подать и возможное с вашей стороны утешение бедствующим Церквам. Ибо в затруднении здешние дела, досточестнейшие братия; и при непрестанных нападениях противников, подобно какому-нибудь кораблю, который среди моря сокрушают один за другим следующие удары волн, Церковь изнемогает, если только не посетит ее вскоре благость Господня. Посему как взаимное ваше единомыслие и единение почитаем собственным своим благом, так и вас просим оказать сострадание к нашим разделениям и не отлучать нас от себя потому, что удалены мы от вас местным положением, но принять нас в стройный состав единого тела, потому что соединены мы с вами общением по Духу.

А наши бедствия известны, хотя бы мы и не говорили о них, потому что ими оглашена уже целая Вселенная. Пренебрегаются учения отцов, уничтожаются апостольские предания их; в Церквах получают силу изобретения нововводителей; люди только хитрословят, а не богословствуют; мирская мудрость берет первенство, отринув похвалу Креста; пастыри изгоняются, а на место их вводятся "волцы тяжцы" (Деян. 20: 29), расточающие стадо Христово; молитвенные дома стоят пусты без присутствующих, а пустыни наполнены сетующими; сетуют старцы, сравнивая древнее с настоящим, а еще более достойны сожаления юноши, не знающие, чего они лишены. Сего достаточно, чтобы подвигнуть к состраданию тех, которые обучены любви Христовой: но описание, сравниваемое с самою действительностию дел, во многом не достигает до полного их изображения. Итак, ежели есть какое утешение любви, ежели есть какое общение Духа, ежели есть какое сердоболие жалости, то подвигнитесь на помощь нашу; восприимите ревность по благочестию и избавьте нас от этой бури. И нами да изрекается с дерзновением это благое провозвестие отцов, низлагающее злоименную ересь Ариеву, назидающее же Церкви здравым учением, по которому Сын исповедуется единосущным Отцу и Святый Дух равночестно числимым вместе и спокланяемым, чтобы, какие вам дал Господь, и дерзновение защищать истину, и похваление исповеданием Божественной и спасительной Троицы, те же и нам дарованы были вашими молитвами и вашим содействием.

А подробности перескажет вашей любви сам упомянутый выше содиакон. Мы согласились на все, что сделано вашей досточестностию, на основании правил, одобрив нашу апостольскую ревность по православию.

Письмо 87 (91). К Уалериану, епископу Иллирийскому

Отвечая на письмо, полученное с Савином, чрез него же просит молиться о Церкви, бедствующей на Востоке от ариан, и изъявляет надежду свою, что западные послужат к обновлению здравой веры на Востоке, чтобы тем вознаградить за блага, с Востока ими полученные. (Писано в 372 г).

Благодарение Господу, Который дает нам в твоей чистоте видеть плод древней любви! Столько удаленный от нас телом, ты привел себя в соприкосновение с нами посредством письма и, объяв нас духовною и святою своею любовию, произвел в душах наших какую-то невыразимую к тебе привязанность. Ибо на самом деле узнали мы силу притчи, что "якоже души жаждущей вода студеная, тако весть благая издалеча" (ср.: Притч. 25: 26). Сильный у нас глад любви, досточестнейший брат. А причина сему очевидна, потому что "за умножение беззакония изсякла любы многих" (ср.: Мф. 24: 12). Потому и письмо показалось нам стоящим великой цены, и воздаем тебе за него с тем же благоговейнейшим содиаконом и братом нашим Савином, чрез которого уведомляем тебя и о себе и просим бодрствовать в молитвах за нас, да подаст Святый Бог и здешним делам со временем тишину и безмолвие и да запретит сему ветру и морю, чтобы избавиться нам от этого волнения и смятения, в каком находимся теперь, непрестанно ожидая совершенного потопления.

Но и это великий дар нам от Господа в настоящем положении, когда слышим, что вы пребываете между собою в точном согласии и единении и что у вас беспрепятственно возвещается проповедь благочестия. Ибо если только не заключены уже времена мира сего и остаются еще дни жития человеческого, то необходимо, чтобы некогда вами обновлена была вера на Востоке и чтобы при времени вознаградили вы Восток за те блага, какие получали от него. Ибо здесь здравая часть христиан, защищающих благочестие отцов, довольно изнемогла; диавол, по пронырству своему, привел ее в потрясение, многократно и разнообразно нападая на нее со своими кознями. Но вашими молитвами, любящие Господа, да угасится лукавая и вводящая людей в обман ересь Ариева зловерия, да воссияет же доброе учение отцов наших, собравшихся в Никее, чтобы Блаженной Троице воздалось славословие, согласное со спасительным Крещением.

Письмо 88 (92). К италийским и галльским епископам

От имени восточных епископов, которые не только находят утешение в рассказе своих бедствий, но и питают надежду, что западные, узнав от Савина о делах на Востоке, приидут к ним на помощь, изображает бедствия Восточных Церквей и просит епископов поспешить своим вспомоществованием делу Церкви. (Писано в 372 г).

Боголюбивейшим и преподобнейшим братиям, сослужителям в Италии и Галлии, единодушным епископам, Мелетий, Евсевий, Василий, Васе, Григорий, Пелагий, Павел, Анфим, Феодот, Вит, Аврамий, Иовин, Зинон, Феодорит, Маркиан, Варах, Аврамий, Ливаний, Фалассий, Иосиф, Воиф, Иатрий, Феодот, Евстафий, Варсума, Иоанн, Хосрой, Иосакес, Нарсес, Марис, Григорий, Дифн желают радоваться о Господе.

Душам болезнующим приносит некоторое облегчение и вздох, часто исторгающийся из сердечной глубины, иногда же и источенные слезы рассевали большую часть скорби. А нам высказать страдания свои пред вашей любовию доставляет более утешения, чем воздыхания и слезы, даже лелеет нас некоторая добрая надежда, что если объявим вам свои огорчения, то, может быть, возбудим вас оказать нам помощь, которой давно ожидали от вас, Восточным Церквам, но еще не получили, конечно, потому что Бог, премудро распоряжая нашими делами по незримым судам Своей правды, устроил так, чтобы мы долее боролись с сими искушениями. Ибо вам, досточестнейшие братия, небезызвестны дела наши, о которых слух дошел и до крайних пределов Вселенной, и вы не лишены сострадательности к единодушным с вами братиям, будучи учениками Апостола, который учит, что любовь к ближнему есть "исполнение закона" (ср.: Рим. 13: 10). Но, как сказал я, стремление ваше удерживал праведный суд Божий, продолжающий время исполнения скорби, наложенной на нас за грехи наши.

Но теперь по крайней мере просим вас возбудиться ревностию по истине и состраданием к нам, когда и то все, что доселе избегало вашего слуха, узнали вы от благоговейнейшего брата нашего, содиакона Савина, который может сам от себя пересказать вам, что и не входит в письмо. Чрез него просим вас облечься "во утробы щедрот" (Кол. 3: 12), отложив всякое медление, принять же на себя труд любви и не брать в расчет ни дальности пути, ни домашних недосугов, ни других человеческих препятствий.

Не одна Церковь в опасности, даже не две или три Церкви подвергаются жестокой этой буре: почти от пределов Иллирика до Фиваиды свирепствует зловредная ересь, которой лукавые семена брошены сперва злоименным Арием, глубоко же укорененные многими, которые после Ария прилежно возделывали нечестие, произрастили теперь тлетворные плоды. Догматы благочестия извращены, уставы Церкви нарушены; любоначалие людей, не боящихся Господа, кидается за начальственными должностями и председательство въявь уже предлагается в награду за нечестие; почему кто произносил более тяжкие хулы, тот предпочтительнее других избирается на епископство в народе; исчезла сановность священническая; мало людей, пасущих стадо Господне разумно: сбереженное для бедных честолюбцы непрестанно тратят на свои удовольствия и на раздачу подарков; не видно точного исполнения церковных правил; много стало свободы грешить, ибо достигающие начальства человеческим усердием в благодарность за сие самое усердие воздают тем, что все дозволяют в угодность грешащим. Погиб правдивый суд; всякий ходит по воле сердца своего; порок не знает себе меры; народ не слушает увещаний; в предстоятелях недостает дерзновения, потому что приобретшие себе власть чрез людей стали рабами оказавших им милость. У иных придумано уже и оружие для междоусобной брани, именно защита православия, и, прикрывая частные свои вражды, выставляют на вид, что враждуют за благочестие. А другие, отклоняя от себя обличение в самых гнусных делах, доводят народ до неистовства, поощряя к взаимным спорам, чтобы общими бедствиями прикрыть свое худое состояние. Поэтому брань сия непримирима: сделавшие худое страшатся общего мира, потому что он обнаружит "тайная" их "срама". Сверх этого неверные смеются, маловерные колеблются; вера сомнительна, неведение проливается в души, потому что злонамеренно искажающие учение подделываются под истину. Молчат уста благочестивых, развязан всякий хульный язык, святое осквернено; здравомыслящие в народе бегут от молитвенных домов как от училищ нечестия и по пустыням со стенаниями и слезами подъемлют руки к Небесному Владыке. Конечно, и до вас достигло, что делается в большей части городов: народ с женами, детьми и даже старцами вне городских стен, под открытым небом совершают молитвы, с великим терпением перенося страдания от воздушных перемен и ожидая себе помощи от Господа. Какой плач соответствен сим бедствиям? Какие источники слез будут достаточны для стольких несчастий?

Итак, пока еще некоторые, по-видимому, не пали, пока хранится еще след древнего состояния, прежде, нежели постигло Церкви совершенное крушение, поспешите к нам, поспешите уже, ей! просим вас, искреннейшие братия, подайте руку падшим на колена. Да воздвигнется к нам братское ваше сердоболие, да пролиются слезы сострадательности! Не пренебрегите тем, что половина Вселенной погружена в заблуждение. Не потерпите, чтобы угасла вера у тех, у кого воссияла первоначально.

А что сделать вам в пособие делам и как оказать сострадание к скорбящим – этому, без сомнения, не нужно учить вас, но Сам Дух Святый внушит вам сие. Впрочем, скажем, что нужна скорость в спасении оставшихся и прибытие большего числа братий, чтобы прибывшие составили полный собор и для поправления дел имели достоверность не только по важности приславших, но и по числу своему. Пусть они возобновят исповедание веры, составленное отцами нашими в Никее, изгонят ересь, предложат Церквам слово мира, приведя к единодушию одинаково думающих. Ибо, конечно, всего более достойно сожаления, что и здоровое по видимости разделилось само в себе, и обстоят нас бедствия, как видно, подобные тем, в каких прежде был Иерусалим во время осады Веспасиановой. Ибо иерусалимляне вместе и стеснены были внешней войной и в то же время истребляемы внутренним мятежом единоплеменников. А у нас, сверх открытой брани еретиков, воздвигнутая еще брань теми, которые признаются православными, довела Церкви до крайнего изнеможения. Потому и имеем особенную нужду в вашей помощи, чтобы исповедавшие апостольскую веру, прекративши у себя выдуманные ими расколы, подчинились наконец полномочию Церкви, и Тело Христово со делалось совершенным, будучи снова всеми членами приведено во всецелость; и не только ублажили мы блага, видимые у других, как делаем теперь, но и у себя самих увидели Церкви восприявшими похвалу древнего православия. Ибо подлинно достойно высочайшего ублажения дарованное от Господа вашему благочестию: различать поддельное от стоящего цены и чистого, проповедовать же от всякого отступления веру отцов, которую мы приняли и признаем изображенною начертаниями, взятыми у Апостолов, согласуясь и с нею, и со всем, что по правилам и уставам поставлено в соборном послании.

Письмо 89 (93). К Кесарии, жене патриция, о приобщении

Одобряя ежедневное приобщение Святых Тайн, извещает, что в Кесарии совершается оное четырехкратно в неделю, и отвечает на вопрос, позволительно ли мирянам приобщаться из своих рук дома. (Писано около 372 г).

Хорошо и преполезно каждый день приобщаться и принимать Святое Тело и Кровь Христову, потому что Сам Христос ясно говорит: "Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь имать живот вечный" (Ин. 6: 54). Ибо кто сомневается, что непрестанно быть причастником Жизни не иное что значит, как жить многообразно? Впрочем, приобщаемся четыре раза каждую седмицу: в день Господень, в среду, в пяток и в субботу, также и в иные дни, если бывает память какого святого. А что нимало не опасно, если кто во время гонений, за отсутствием священника или служащего, бывает в необходимости принимать Причастие собственной своею рукою, излишним было бы это и доказывать, потому что долговременный обычай удостоверяет в этом самим делом. Ибо все монахи, живущие в пустынях, где нет иерея, храня Причастие в доме, сами себя приобщают. А в Александрии и Египте и каждый крещеный мирянин по большей части имеет Причастие у себя в доме и сам собою приобщается когда хочет. Ибо когда иерей единожды совершил и преподал Жертву, принявший ее как всецелую, причащаясь ежедневно, справедливо должен веровать, что принимает и причащается от самого преподавшего. Ибо и в церкви иерей преподает часть, и приемлющий с полным правом держит ее, и таким образом собственною своею рукою подносит к устам. Потому одну имеет силу, приемлет ли кто от иерея одну часть или вдруг многие части.

Письмо 90 (94). К Илии, правителю области

Св. Василий, обвиненный пред правительством в огромных постройках и в чем-то ином, оправдывается в первом, что здания сии общеполезны, служат украшением городу и начаты не без воли императора, а оправдание во всем прочем отлагает до свидания с правителем, которому советует подражать Александру. (Писано в 372 г).

Собирался я и сам идти к твоей досточестности, чтобы, если не приду, не взяли передо мною преимущества клеветники. Но поелику воспрепятствовал телесный недуг, который напал на меня гораздо сильнее обыкновенного, то необходимо дошло дело до письма. Видевшись с тобою, чудный муж, в последний раз, имел я намерение сообщить твоему благоразумию о всех своих житейских делах, имел также намерение повести слово и о Церквах, чтобы после сего не осталось уже никакого места клеветам. Но удержался, рассуждая, что было бы совершенно излишне и сверх меры надменно на человека, обремененного таким множеством дел, возлагать еще заботы, кроме необходимых. А вместе (пусть будет сказана правда) побоялся я и по другой причине – чтобы не прийти в необходимость уязвить взаимными противоречиями душу твою, которая должна в чистом благоговении к Богу получить совершенную награду за богочестие. Ибо действительно, если обращу внимание твое на себя, то мало оставлю тебе времени для дел общественных и поступлю подобно тому, кто кормчего, который в великую бурю правит плохо оснащенным кораблем, стал бы обременять прибавкой груза, когда надлежало бы убавить поклажу и, сколько можно, облегчить корабль. Посему, кажется мне, и великий царь, узнав, что у нас так много заводится дел, дозволил, чтобы мы сами собою распоряжались в Церквах.

Впрочем, желаю спросить тех, которые тревожат твой не знающий коварства слух: чем хуже стали от нас общественные дела? Что – большее или малое в общих делах – потерпело ущерб от нашего управления Церквами? Разве кто скажет: и то приносит вред делам, что воздвигли мы Богу нашему молитвенный дом, великолепно устроенный, и около него жилые здания, одно изящного вида, отделенное для предстоятеля, другие ниже его, распределенные по порядку служителям Божиим; а сии же здания назначаются для общего употребления и вам, градоначальникам, и сопровождающим вас. Кому же делаем обиду, если строим пристанища странникам, бывающим здесь мимоходом и по немощи имеющим нужду в какой-нибудь услуге, или заводим необходимо к их успокоению ходящих за больными врачей, вьючных животных, проводников? За сим неотъемлемо должны следовать и искусства – как необходимые для жизни, так и изобретенные для приличного времяпрепровождения оной; и еще иные дома, приспособленные для работ, что все служит украшением городу и обращается в похвалу нашему градоначальнику, потому что сие распространяет добрую славу о нем. Ты не для того вынужден начальствовать над нами, что один имеешь достаточные силы величием своего изволения восстановить падшее, населить ненаселенное и одним словом пустыни преобразить в города. Поэтому что было бы сообразнее: изгонять ли и обижать содействующего в этом или почтить и любить его? И не подумай, превосходнейший, что сказанное мною существует только на словах. Мы приступили уже к делу, записывая пока нужное для постройки. И это сказано мною в оправдание пред градоначальником.

А что должен я отвечать на упреки людей, любящих приносить жалобы, и отвечать тебе, как христианину и другу, который заботится о мнении, какое имеют обо мне, то теперь необходимо о сем умолчать, потому что это превосходит меру письма, и, сверх того, небезопасно поверять сие бездушным письменам. Но чтобы тебе, до свидания со мною увлекшись чьими-либо клеветами не быть принужденным уменьшить сколько-нибудь свое ко мне благоволение, поступи как Александр. Ибо о нем сказывают, что, когда клеветали ему на одного из приближенных, открыл он одно ухо клеветнику, а другое тщательно зажал рукою, показывая тем, что намеревающийся судить правильно должен не весь вдруг увлекаться предваряющими, но половину слуха своего сохранить неприкосновенно, чтобы выслушать потом оправдание отсутствующего.

Письмо 91 (95). К Евсевию, епископу Самосатскому

Св. Василий, приглашенный Мелетием и Феодотом на свидание с ними, писал о том с диаконом Феофрастом к Евсевию, и его приглашая на свидание. Поелику же диакон, не передав письма, умер, то пишет о том же вторично с Евстафием за 33 дня до срока, назначенного для их свидания. (Писано в 372 г).

Давно писав к твоему благочестию как о других делах, так и о взаимном нашем с тобою свидании, обманулся я в надежде, потому что письмо не дошло в руки твоей досточестности. Блаженный диакон Феофраст взял письмо у меня, когда я по необходимости отправлялся в какой-то объезд, но не передавал его твоему богочестию, потому что его предупредила болезнь, от которой он скончался. Поэтому так поздно принимаюсь писать, что нет и надежды, чтобы по причине весьма стесненных обстоятельств была какая польза от сего письма.

Боголюбивейший епископ Мелетий и Феодот приказали мне прийти к ним, предлагая сие свидание в знак любви и желая, чтобы несколько поправлено было то, что производит теперь огорчение. А временем свидания назначили мне середину наступающего месяца июня, местом же – селение Фаргам, знаменитое славою мучеников и многолюдством собора, совершаемого ими ежегодно. Поелику же мне, который по возвращении узнал об успении блаженного диакона и о лежащем у меня без дела письме, должно было не покою предаваться, то поелику мне осталось еще до срока тридцать три дня, поспешно отослал я письмо сие к достопочтеннейшему брату и сослужителю моему Евстафию, чтобы им передано было твоей степенности и опять вскорости принесен ко мне ответ. Ибо, если можно или даже приятно тебе прийти туда же, и я буду. А если нет, то сам я свиданием своим, ежели угодно будет Богу, воздам прошлогодний долг: если же опять по грехам моим будет какое препятствие, то посещение епископов отложу до другого времени.

Письмо 92 (96). К Софронию, магистру

Изображает, какую потерю понесла Каппадокия в лице отнятого у нее по клеветам правителя (вероятно, Илии), и просит Софрония представить его царю и защитить пред ним. (Писано в 372 г).

Кто так любит отечество, как ты, который наравне с родителями почитаешь изведшую тебя на свет и воспитавшую родину, желаешь благ и вообще всему городу, и в частности каждому, даже не только желаешь, но подтверждаешь свои благожелания собственными делами? Ибо ты, с Божиею помощию, можешь делать подобные дела и, о, если бы при такой своей доброте мог и как можно долее делать их! Впрочем, и при тебе отечество наше богатело только во сне. Попечение о нем вверено было человеку, которому, как говорят знающие, что было у нас в старину, доселе не бывало другого равного начальника. Но у него вскоре отнят этот человек по навету людей, которые благородный и нельстивый нрав сего мужа обратили в повод к вражде на него и сложили клеветы, не допустив сего до слуха твоего совершенства. Потому все мы вообще сетуем, лишившись начальника, который один мог восстановить наш город, преклонивший уже колена, был истинным стражем правды, был доступен обиженным, страшен преступникам закона, равно и бедным, и богатым, и, что всего важнее, возвратил христианству древнюю честь его. А то, что был он самый неподкупный из известных нам людей и в угодность кому-либо не делал ничего вопреки справедливости, прехожу молчанием как самое малое между прочими его доблестями.

Правда, что свидетельствую об этом, пропустив надлежащее время, утешая сам себя, как поющий про одного себя, и не принося никакой пользы делу. Впрочем, небесполезно и сие, что в великой душе твоей останется памятование о сем человеке, и возымеешь к нему благодарность как к благодетелю твоего отечества, и если кто из раздражающихся тем, что его не предпочли справедливости, станет нападать на него, ты заступишься и защитишь, для всякого сделав явным, что почитаешь для себя этого человека своим, достаточною причиною к таковому признанию полагая доброе о нем свидетельство и действительный опыт, превышающий собою меру времени; потому что, чего бы не сделал другой во многие годы, то совершено им в короткое время. А достаточная для нас милость и достаточное утешение в постигшем нас – если представишь его царю и разрушишь возведенные на него клеветы. Воображай, что все отечество говорит тебе это одним моим голосом, а таково общее всех желание, чтобы этот человек, при содействии твоего совершенства, остался в делах своих небезуспешным.

Письмо 93 (97). К советодательному собранию в Тиане

Выражает ревность свою о соблюдении мира и при том раздоре, какой произошел с Анфимом, по случаю разделения Каппадокии. (Писано в 372 г).

Открывающий глубины и "объявляющий советы сердечныя" (ср.: 1Кор. 4: 5) Господь дал и смиренным разумение неудобозримых, как некоторые думают, ухищрений. Итак, ничто от нас не утаилось, и ничто из содеянного не осталось сокрытым [29]. Но, впрочем, я не вижу и не слышу ничего другого, кроме одного – мира Божия и того, что ведет к нему. Хотя другие и сильны, и велики, и сами в себе уверены, но я ничего не значу, ничего не стою, почему никогда не возьму на себя столько, чтобы почесть себя имеющим довольно сил одному и самому собой преодолеть трудность дел, но твердо знаю, что гораздо более имею нужды во вспомоществовании каждого из братии, нежели сколько одна рука нуждается в пособии другой, потому что и самим устройством тела нашего Господь научил нас необходимости общения. Ибо, когда рассматриваю эти самые члены свои и вижу, что ни один недостаточен сам по себе для действования, тогда могу ли подумать, что я сам по себе достаточен для отправления дел житейских? Нога не ходила бы твердо, если бы вместе с нею не подпирала тело другая; глаз не видел бы правильно, если бы не имел сообщником себе другого и не согласно с сим устремлялся на видимые предметы. Вернее слух, который принимает звуки обоими путями; крепче схватываешь вещь при взаимном общении перстов. И одним словом – не вижу, чтобы какое естественное или свободное действие совершалось без единодушия тех, которые принадлежат к тому же роду; потому что и сама молитва, когда нет согласия в молящихся, бывает гораздо бессильнее самой себя, и Господь обещал быть посреди двоих или троих, призывающих Его в единодушии (см.: Мф. 18: 20). Но и самое домостроительство принял на Себя Господь, чтобы "умиротворить Кровию Креста" Своего, "аще земная, аще ли небесная" (ср.: Кол. 1: 20). А по всему этому желаю в мире пребывать остальные дни свои; прошу, чтобы с миром было успение мое. Поэтому решился я для мира не избегать какого бы то ни было труда, не отказываться говорить и делать что-либо унизительное, не брать в расчет дальности пути, не бояться каких-либо других беспокойств, только бы сподобиться наград, обещанных миротворцам. Если кто следует моему в этом руководству, то сие всего лучше и составляет конец моих желаний. А если кто повлечет в противоположную сторону, то и в этом случае не отступлю от своего решения. Но в день воздаяния всякий сам узнает плоды своего делания.

Примечание

29. В издании 1911 г.: "...разумение ухищрений, как думают дел бы правильно, если бы не имел сообщником себе другого, и не скрыто всё, что ни сделано". –Ред.

Письмо 94 (98). К Евсевию, епископу Самосатскому

Объясняет, почему отложил поездку в Никополь, когда и для чего намерен быть там и в Самосатах, также почему нужно ему свидание с епископами второй Каппадокии; описывает свое свидание с Евстафием; извиняется в недоставлении Евсевию писем от епископов; изъявляет свое желание, чтобы св. Григорий Назианзин был епископом; извещает о Палматии, зовет Евсевия к себе. (Писано в 372 г).

При всем стремлении быть в Никополе по получении письма от твоего преподобия с отказом прийти туда желание во мне ослабело, и вдруг напомянулись все мои недуги. А пришло на мысль и малое усердие звавших, потому что, сделав мне начальное приглашение чрез достопочтеннейшего брата Еллиния, который уравнивает подати в Назианзине, не соблаговолили прислать кого-либо для напоминания о том же или для сопровождения моего в пути. Итак, поелику, по грехам своим, я для них подозрителен, то побоялся светлость их торжества омрачить сколько-нибудь своим присутствием. Ибо вместе с твоим великодушием не откажусь вступить в борьбу с великими искушениями, но без тебя не имею достаточных сил взглянуть прямо в лицо и малой скорби.

Поелику же видеться с ними мне нужно по церковным делам, то пропустил я время празднества, отложил свидание до другого спокойного и нешумного времени и признал лучшим, приехав в Никополь, переговорить о церковных нуждах с боголюбивейшим епископом Мелетием, если он откажется от путешествия в Са-мосаты. А ежели не откажется, то с ним отправлюсь в путь, как скоро получу о сем извещение от обоих, то есть и он пришлет ответ на мое об этом письмо (потому что я писал уже к нему), а также ответит и твое богочестие.

Нужно же мне повидаться с епископами второй Каппадокии, которые после того, как стали именоваться принадлежащими к другой области, задумали уже, что сделались для меня иноземными и иноплеменными и даже не знают меня, как будто и никогда не заводили знакомства и не промолвили со мной ни одного слова.

Ожидалось также свидание с достопочтеннейшим епископом Евстафием, которое и было у меня с ним. Поелику многие вопияли против него, будто бы повредил он что-то в вере, то имел я с ним беседу и, при помощи Божией, нашел, что благомысленно держится всякого правого учения.

Письма епископов не доставлены твоему богочестию по вине тех самых, которые должны были переслать и мои письма; да и я об этом забыл, потому что непрерывные заботы исторгли из памяти.

Что касается до брата Григория, то и мне было бы желательно, чтобы он управлял Церковию соразмерно его силам, а таковою была бы разве вся воедино совокупленная под солнцем Церковь. Но как сие невозможно, то пусть будет епископом, не по месту уважаемым, но доставляющим уважение месту. Ибо в подлинном смысле велик тот, кто не только достаточен для великих дел, но силою своею и малое делает великим.

Что же надобно сделать с Палматием, который после стольких братских увещаний услуживает еще Максиму в гонениях? Впрочем, и теперь не ленятся писать к нему, потому что видеться с ним не дозволяют и телесная немощь, и домашние не досуги.

Но знай, боголюбивейший отец, что дела наши имеют великую нужду в твоем присутствии и что тебе необходимо еще раз потрудить честную старость свою, чтобы поддержать колеблющуюся уже и близкую к падению Каппадокию.

Письмо 95 (99). К Терентию, комиту

Оправдывается в том, что не мог дать епископов Армении, как предписано было императором, и слагает вину на епископа Шеодота, который не хотел иметь общения со св. Василием по причине сношения его с Евстафием, потом перечисляет, что сделано им в пользу Армянской Церкви во время пребывания его в Самосатах. (Писано в 372 г).

Весьма много прилагал я старания оказаться послушным и царскому отчасти указу, и дружескому письму твоей досточестности, как уверенный, что всякое твое слово и всякая мысль исполнены правого намерения и доброго разумения; однако же не мог привести в действие усердного своего желания. А первою и самою верною причиною тому – мои грехи, которые везде меня предваряют и препинают на каждом шагу; второю же причиною – отчуждение от меня епископа, который дан мне в содействие. Ибо не знаю, что сделалось с достопочтеннейшим братом нашим Феодотом, который сначала обещался во всем мне содействовать и усердно сопровождал меня из Гитас до Никополя, но как скоро увидел меня в этом городе, так возгнушался мною и до того убоялся грехов моих, что не допустил меня с собой ни к утренней, ни к вечерней молитве, в чем относительно ко мне поступил он, правда, справедливо и сообразно с моею жизнию, но не подумав о том, полезно ли сие для общего состояния Церквей. Причину же на сие выставлял мне ту, что согласился я принять в свое общение достопочтеннейшего епископа Евстафия.

Но дело было у меня так. Приглашенный на Собор, который был созван братом Феодотом, и подвигнутый любовию с послушанием исполнить приглашение, чтобы не подумали о нашем собрании, будто сходимся без дела и понапрасну, постарался я вступить в собеседование с упомянутым выше братом Евстафием. Я поставил ему на вид те обвинения касательно веры, какие возводит на него брат Феодот, и требовал: если следует правой вере, то объявить мне о сем, чтобы мог я быть с ним в общении; а если чужд нам по вере, то знать наверное, что и я буду для него чуждым. Итак, речей у нас между собой было много, весь этот день проведен в рассуждениях о сем; и когда наступил уже вечер, мы разошлись, не приведя своего разговора к желаемому концу. На следующий же день, начав опять заседание с утра, стали беседовать о том же, к нам присоединился уже и брат Пимений, пресвитер севастийский, и сильно держал слово против меня. Таким образом, понемногу и сам себя оправдывал я, в чем думали они обвинять меня, и их доводил до согласия на требуемое мною; и по благодати Господа оказалось, что мы даже и в самых малостях не разногласим между собою. Итак, около девятого почти часа восстали мы на молитву, принося благодарение Господу, подающему, что и мыслим едино, и говорим едино!

Сверх того мне надобно было взять у Евстафия и письменное какое-либо исповедание, чтобы согласие его сделалось известным и его противникам и чтобы у прочих было достаточное доказательство намерений сего мужа. Но для большей точности вознамерился я при свидании с братом Феодотом у него взять письменное изложение веры и предложить оное упомянутому Евстафию, чтобы достигнуть вместе и того, и другого – и Евстафием исповедана была правая вера, и братия несомненно убедились, не имея никакого повода к прекословию, когда Евстафием приняты собственные их предложения. Впрочем, прежде, нежели узнано, для чего шел я на свидание и какая цель моей беседы, епископ Феодот не соблаговолил пригласить меня на Собор. С половины пути воротился я назад, приведенный в уныние тем, что труды мои о мире Церквей делаются не достигшими своего конца.

После сего, поелику настояла нужда мне идти в Армению, зная особенный нрав Феодота и желая при достоверном человеке как сам оправдаться в своем поступке, так и его вывести из сомнения, пришел я в Гитасы – село, принадлежащее боголюбивейшему епископу Мелетию, где со мною был и этот вышеупомянутый Феодот. И, таким образом, поелику он обвинял меня за связь с Евстафием, рассказал я там об успехе моего свидания, а именно, что нашел Евстафия во всем с ними единомысленным. Феодот утверждал, что Евстафий, расставшись со мною, отрекся от сего единомыслия и сам подтвердил собственным ученикам своим, что касательно веры ни в чем со мною не согласен. Я стал возражать на сие, и смотри, досточудный мой, не весьма ли справедливы и неоспоримы ответы, какие я сделал на это? Я говорил: "Заключая по постоянству сего человека во всем другом, уверен я, что не так легко меняет он мысли свои и не станет ныне исповедовать, а завтра отрицать, что сам сказал: это человек, который и в неважном чем-нибудь бегает лжи как чего-то страшного, паче никогда не захочет противиться истине в предметах такой важности и всеми столько утверждаемых. А если бы случилось, что справедливо разглашаемое вами, то надобно предложить ему писание, заключающее в себе полное показание правой веры. Если найду, что изъявляет он свое согласие и письменно, то останусь с ним в общении. А если замечу, что уклоняется от сего, то прекращу с ним всякую связь".

Поелику речь сию одобрили епископ Мелетий и брат сопресвитер Диодор (ибо и он находился при этом), то и достопочтеннейший брат Феодот согласился там и, пригласив прийти в Никополь, чтобы и Церковь его посетить и, отправляясь в Саталы, самого его взять сопутником, оставил меня в Гитасах. Когда же пришел я в Никополь, тогда забыл и что слышал от меня, и на что согласился со мною, отпустил же меня от себя с теми оскорблениями и бесчестиями, какие незадолго пред сим описал я тебе.

Поэтому, о достопочтеннейшая глава, как было можно сделать мне что-нибудь из предписанного и дать Армении епископов при таком расположении ко мне сообщника в порученном деле, от которого ожидал, что с его помощию найду людей способных, потому что в епархии его есть мужи благоговейные, разумные, знающие язык и имеющие сведения и о прочих свойствах сего народа, известные мне и по именам, но с намерением умолчу о них, чтобы не послужило сие препятствием воспользоваться ими Армении, по крайней мере в другое время. И теперь, при таком состоянии дела дошедши до Сатал, по благодати Божией устроил я, кажется, все прочее, примирил армянских епископов и переговорил с ними, о чем следовало, чтобы отложили обычное свое хладнокровие и возымели искреннее усердие о Церквах Господних; а касательно того, что и в Армении с таким равнодушием нарушаются законы, дал я им начертания правил, как надобно им прилагать свое попечение. От Церкви же в Саталах получил я и приговоры с прошением, чтобы дал я им епископа. Была у меня забота и о том, чтобы разыскать справедливость хулы, распространенной о брате нашем Кирилле, епископе армянском; и по благодати Божией нашел я, что она пущена ложно, по клевете его ненавистников, в чем они открыто признались мне. Кажется, что довольно благосклонным к нему сделал я и жителей сатальских, и они не бегают уже общения с ним. Если же все это маловажно и не имеет никакой цены, то я не мог сделать ничего большего по причине взаимного, по диавольскому ухищрению, у меня с ними несогласия. О сем надлежало бы мне молчать, чтобы не показаться разглашающим, что самому мне служит в укоризну. Но поелику иначе невозможно и оправдаться пред твоим высокородием, то приведен я в необходимость донести всю истину, как было.

Письмо 96 (100). К Евсевию, епископу Самосатскому

Благодарит за письмо, полученное им от Евсевия близ Армении; изъявляет давнее свое желание быть в Самосатах, несмотря на болезнь свою и множество дел; приглашает Евсевия к себе на праздник св. Евпсихия (7-го дня сентября) для общего рассуждения о делах, особливо же о том, что терпит св. Василий от простодушия св. Григория Нисского. (Писано в 372 г).

На письмо любви твоей к стране, соседственной с Арменией, смотрел я так же, как смотрели бы мореходцы на разведенный на берегу огонь, видный на море издали, особливо когда море свирепеет еще от ветров. Ибо письмо твоей степенности и само по себе содержало много утешительного, а тем более увеличивали его приятность тогдашние обстоятельства, о которых, каковы бы ни были и сколько бы меня ни огорчали, ничего не скажу сам, однажды навсегда решившись забыть все неприятное, расскажет же твоему благочестию мой со диакон.

А тело у меня совершенно отказалось служить, даже и малейшего движения не могу переносить без боли. Впрочем, молюсь, чтобы по крайней мере теперь, при помощи молитв твоих, можно мне было выполнить давнее желание, хотя бы поездка сия ввела меня в великое затруднение, потому что дела по моей Церкви столько времени оставались в небрежении.

Но если соблаговолит Бог, что, пока еще на земле, увижу твое благочестие в Церкви своей, то возымею подлинно благие надежды и о будущем, как не вовсе лишенный даров Божиих. Если возможно сие, то прошу исполнить во время Собора, который ежегодно бывает у нас в приближающуюся уже память мученика Евпсихия, в седьмой день месяца сентября. Ибо у меня есть дела, достойные внимания, требующие твоего содействия и касающиеся как поставления епископов, так рассуждения и совещания о том, что замышляет против меня простодушие Григория Нисского, который созывает Собор в Анкиру и ничего не опускает, чтобы действовать вопреки мне.

Письмо 97 (101). Утешительное

Возвращаясь из Армении, по случаю чьей-то смерти утешает кого-то, особенно огорченного сей смертию. (Писано в 372 г).

Кто посылает первое письмо, тому справедливо желать, чтобы содержание письма было радостное. Это согласовалось бы и с моим расположением, потому что всем, решившимся жить благочестно, во все продолжение жизни желаю благоуспешности в добром. Но поелику распоряжающийся жизнию нашею Господь, по неизреченной Своей премудрости, без сомнения, к душевной нашей пользе определил совершиться тому, что жизнь твою сделало горестной, а меня, который соединен с тобою любовию по Богу, и о случившемся с тобою узнал от братии наших, привело в сострадание, то показалось мне необходимым по возможности предложить тебе утешение. Поэтому, если бы можно было дойти до места, где случается проживать твоему благородию, то прежде всего сделал бы я это. Поелику же и телесная немощь, и множество лежащих на мне дел, даже и то путешествие, которое уже мною совершается, обратили в великий вред для наших Церквей, то за лучшее признал я посетить твою степенность письмом, напоминая тебе, что самые скорби, по воле посещающего нас ими Господа, приключаются рабам Божиим не напрасно, но для изведания на опыте истинной любви к сотворившему нас Богу. Ибо как борцов поднятые во время подвигов труды ведут к венцам, так и христиан испытание в искушениях ведет к совершенству, если Господни о нас распоряжения принимаем с надлежащим терпением и со всяким благодарением. Все управляется благостию Владыки. Что ни случается с нами, мы не должны принимать сего за огорчительное, хотя бы в настоящем и чувствительно трогало оно нашу немощь. Хотя не знаем законов, по которым все, что ни бывает с нами, посылается нам от Владыки во благо, однако же должны мы быть уверены в том, что случившееся с нами, без сомнения, полезно или нам самим по причине награды за терпение, или душе, у нас похищенной, чтобы она, замедлив далее в сей жизни, не заразилась пороком, водворившимся в сем мире. Ибо если бы надежды христиан ограничивались сею жизнию, то справедливо было бы признать прискорбным раннее разлучение с телом. Но если для живущих по Богу началом истинной жизни есть разрешение души от сих телесных уз, то для чего нам печалиться, как не имеющим упования? Итак, послушайся моего совета и не падай под тяжестию горя, но покажи, что ты выше его и не поддаешься ему.

Письмо 98 (102). К сатальским гражданам

Послав с письмом сим Никия, предуведомляет жителей Саталы, что, вняв их просьбам и всему предпочтя их выгоды, поставил им епископом одного своего сродника, весьма любимого им самим, матерью и народом. (Писано в 372 г).

Уважив собственные просьбы ваши и просьбы всего народа, принял я на себя попечение о вашей Церкви и обещался вам пред Господом без опущения сделать для вас все, что в моих силах. Почему и принужден, по написанному, коснуться как бы в "зеницу ока" своего (Зах. 2: 8). Так, избыток оказанной вам чести не дозволил, чтобы прежде просимого вами пришло мне на память другое что-либо, например: родство, снисканная с детства привычка к сему мужу; напротив того, забыв все частные мои родственные к нему отношения, не обратив внимания на множество стенаний, с какими возрыдает народ мой, лишенный его покровительства, не тронувшись ни слезами всего родства его, ни скорбию престарелой матери, которая только и держалась одними его услугами, не уважив всех этих вместе и сильных, и многочисленных причин, одно имел я в виду – украсить вашу Церковь правлением такого мужа и оказать ей помощь, преклонявшей уже колена от долговременного пребывания без начальника, и чтобы восстать на ноги, возымевшей нужду в значительном и сильном руководстве. Вот что мною для вас сделано!

Но и вас уже прошу доказать, что вы не ниже нашей надежды и обещаний, какие сделаны мною сему мужу, а именно, что я послал его к ближним и к друзьям и что каждый из вас пожелает превзойти всякого другого в усердии и в любви к нему. Как бы то ни было, покажите это прекрасное соревнование и особенною своею услужливостию утешьте его сердце, чтобы забыть ему родину, забыть родных, забыть народ, столько же привязанный к его покровительству, сколько недавно рожденный младенец привязан к материнским сосцам.

Послал же я наперед к ним Никия, чтобы о совершившемся довел до сведения вашей досточестности и чтобы вы предварительно совершили празднество и принесли благодарение Господу, Который благоволил чрез меня исполнить ваше желание.

Письмо 99 (103). К жителям Саталы

Извещает им, что избран им епископ. (Писано в 372 г).

Господь привел в исполнение прошения людей Своих и чрез мое смирение дал им пастыря, достойного сего имени и не корчемствующего словом, как многие, но и вам, которые любите правое учение и избрали жизнь, согласную с заповедями Господними, способного угодить с избыточеством о имени Господа, исполнившего его духовными Своими дарованиями.

Письмо 100 (104). К Модесту, ипарху

Поелику при новой переписи церковнослужителей в Каппадокии обложили податями, то просит Модеста освободить их от податей, предоставив сие собственному распоряжению епископа. (Писано в 372 г).

Это одно – писать к такому человеку, хотя бы не было никакого другого предлога, само по себе, для способного чувствовать весьма уже великая честь, потому что беседы с мужами, которые много превосходят прочих, доставляют весьма великую знаменитость удостоившимся сих бесед. Но мне необходимо вступить в сношение с твоим высоким умом, потому что нахожусь в страхе за целое отечество. Прошу принять это с кротостию, как сообразно с твоим нравом, и подать руку помощи моему отечеству, преклонившему уже колена. А дело, о котором прошу, такого рода.

Освященных Богу нашему пресвитеров и диаконов старая перепись не обложила податьми. Но те, которые производят перепись ныне, поелику не получили предписания от твоей высокой власти, и их внесли в перепись, за исключением разве некоторых, по самим летам своим имевших право на освобождение. Потому просим оставить нам этот памятник своего благодеяния, чтобы на все предбудущее время сохранилась у нас добрая о тебе память, и по древнему закону обложения податьми уступить нам священнослужителей. Освобождение же от податей просим сделать не лицам, теперь находящимся в священном чине (в таком случае милость сия перейдет к их наследникам, которые, без сомнения, не все непременно будут достойны священства), но по образцу, наблюдаемому в свободной переписи, допустить некоторую общую уступку клириков, чтобы управляющие Церквами могли освобождать от налогов всех, когда бы то ни было служащих. Это и твоему высокородию соблюдет бессмертную славу добрых дел, и царскому дому приуготовит многих молитвенников, да и самому государству принесет великую пользу, потому что утешение сие – свободу от податей – доставляем не клирикам собственно, но людям, непрестанно угнетаемым, а это и по доброй воле делаем, как можно видеть всякому желающему.

Письмо 101 (105). К диакониссам, дочерям комита Терентия

Изъявляет свое сожаление, что не свиделся с ними в Самосатах; хвалит постоянство их в исповедании Святой Троицы; увещевает соблюдать сие постоянство и избегать общения и бесед с отрицающими Божество Сына или Духа, обещает при первом свидании обширнее беседовать с ними о вере. (Писано в 372 г).

Прибыв в Самосаты, надеялся я свидеться с вашей чинностию. И поелику не имел с вами свидания, то неравнодушно перенес эту потерю, рассуждая, будет ли когда или мне возможно опять быть поблизости ваших стран, или вам угодно побывать в нашей стороне. Но да будет сие в воле Господней!

Теперь же, поелику нашел я сына Софрония едущим к вам, то с удовольствием вручил ему сие письмо, которое принесет вам приветствие и откроет мои мысли, потому что по милости Божией не перестаю помнить о вас и благодарю за вас Господа, что вы – доброго корня добрые отрасли плодоносите добрые дела и в подлинном смысле – как крины среди терний; потому что окруженным таким развратом людей, растлевающих слово истины, не вдаваться в обман, не оставлять апостольского проповедания веры и не прилагаться к усиливающемуся ныне нововведению, – все это не заслуживает ли, чтобы воздать за сие великое благодарение Богу, и не по справедливости ли приобретет вам великие похвалы?

Веруете во Отца и Сына и Святаго Духа: не выдавайте сего вверенного вам залога – Отца, начала всему; единородного Сына, от Отца рожденного, истинного Бога, Совершенного от Совершенного, живый Образ, показывающий в Себе всецелого Отца, Духа Святаго, от Бога сущего, Источник святости, жизнеподательную Силу, усовершающую Благодать, которой усыновляется Богу человек и смертное делается бессмертным; Духа, имеющего со Отцем и Сыном единство во всем, в славе и в вечности, в силе и Царстве, во владычестве и Божестве, как свидетельствует и предание спасительного Крещения. А кто называет тварию или Сына, или Духа, или вообще низводит Духа в служебный и рабский чин, те далеки от истины, и надобно бегать общения с ними, уклоняться от их речей как от яда, смертоносного для душ.

А если даст когда Господь быть нам вместе, то обширнее изложу вам слово о вере, чтобы при доказательствах из Писания увидели вы и крепость истины, и гнилость ереси.

Письмо 102 (106). К воину

Во время путешествия своего познакомившись с сим добродетельным воином, просит его преуспевать в любви к Богу. (Писано в 372 г).

Во время путешествия своего удостоился я от Господа многого, за что должен благодарить Его, но величайшим для себя благом признаю знакомство с твоею досточестностию, дарованное мне благим Владыкою. Ибо узнал в тебе человека, доказывающего собою, что и в военной жизни можно сохранить совершенство любви к Богу и что христианин должен отличаться не покроем платья, но душевным расположением. А поэтому и тогда со всем желанием проводил я с тобою время, и теперь, как скоро вспоминаю о тебе, наслаждаюсь величайшим веселием. Итак, мужайся и крепись, старайся непрестанно питать и приумножать в себе любовь к Богу, чтобы возрастало и обилие подаваемых тебе от Него благ. А что помнишь и обо мне, на сие не имею нужды ни в каком другом доказательстве, видя свидетельство самих дел.

Письмо 103 (107). К вдове Иулитте

Извещает Иулитту, которую один жестокий человек, обещавший помедлить взысканием, принуждает к уплате, что писал о ее деле и к нему, и к Елладию, который близок к ипарху, но не осмелился писать к самому ипарху. (Писано в 372 г).

Много поскорбел я, прочитав в письме твоего благородства, что тебя опять теснят те же нужды. Что же делать с людьми, которые выказывают в себе такой непостоянный нрав, говорят ныне то, а завтра другое и не стоят в собственных словах своих? Если этот человек после обещаний, данных при мне и при бывшем ипархе, теперь, как ничего не говоривший, сокращает так срок, то видно, что он совершенно перестал меня стыдиться. Впрочем, я писал к нему, убеждая его и напоминая ему об обещаниях. Писал также и к Елладию, одному из близких к ипарху, чтобы чрез него узнал о твоем деле ипарх. Ибо не признал для себя приличным самому возыметь смелость пред таким судией, потому что не писал еще к нему даже и о собственных своих делах и побоялся навлечь на себя его неодобрение, потому что великие люди, как сама знаешь, легко раздражаются подобными вещами. Но если это полезно сколько-нибудь, то достигнешь сего чрез Елладия. Он человек добрый, ко мне расположенный, боится Бога и имеет большую силу у градоначальника.

Святый силен избавить тебя от всякой скорби, если только с истинным и искренним сердцем возложишь на Него упование.

Письмо 104 (108). К попечителю наследников Иулитты

Убеждает сего притеснителя Иулитты вспомнить данное им обещание. (Писано в 372 г).

С удивлением услышал я, что ты, забыв добрые и приличные щедроте твоей обещания свои, приступаешь теперь к этой сестре с самым сильным и неотступным требованием. Не знаю, что и заключить из рассказываемого о тебе. Известна мне великая твоя щедрость, по свидетельству изведавших тебя; помню также и обещания твои, какие дал ты при мне и при этом человеке, уверяя, что, хотя пишешь короткий срок, однако же даешь больше времени, потому что намерен соображаться с необходимостию дела и иметь снисхождение к вдове, которая принуждена вдруг выпустить из дому такое количество денег. Посему не могу понять, что за причина, по которой произошла такая перемена. Но какова бы она ни была, прошу тебя, помня твою щедрость и имея пред очами Господа, вознаграждающего благие изволения, дать время, какое обещал потерпеть вначале, чтобы, продав свои вещи, могла она заплатить долг. Ясно же помню и то, что обещал ты, как скоро получишь по условию золото, передать упомянутой выше вдове все договорные бумаги – как составленные при градоначальниках, так писанные частным образом. Поэтому прошу тебя: и меня уважь, и себе приобрети от Господа великое благословение, вспомнив свои обещания, зная, что и ты человек, сам должен ожидать времени, когда нужна тебе будет Божия помощь, которую заградишь для себя настоящею своею жестокостию. Напротив того, обрати на себя щедроты Божии, показав доброту и все снисхождение к бедствующим.

Письмо 105 (109). К Елладию, сотоварищу ипарха

По делу той же вдовы Иулитты с попечителем ее наследников. (Писано в 372 г).

Очень не хотелось мне беспокоить твою доброту, часто прибегая к величию вашей власти, чтобы не подать мысли, будто бы без меры упоеваюсь твоею дружбою; однако же необходимость не позволяет мне молчать. По крайней мере, сжалившись и душевно страдая об этой сестре, которая со мною в родстве, обременена вдовством, озабочена делом сироты сына, когда увидел уже я, что сверх силы она стеснена несносными нуждами, поспешил попросить тебя, чтобы соблаговолил ты, сколько можешь, содействовать посланному ею человеку к освобождению ее от дальнейшего притеснения, как уже уплатившую то, что сама лично при мне обещала заплатить. Ибо условие было, что если уплатит самый долг, то прощен ей будет рост. Теперь попечитель ее наследников намеревается взыскать и долг, и рост. Итак, поелику знаешь, что Господь признает Своими дела вдов и сирот, то потрудись употребить свое старание о сем деле в надежде на мздовоздаяние нам от Самого Бога. Ибо думаю, и снисходительность досточудного ипарха, узнав, что долг уплачен, окажет сострадание к этому жалкому уже и бедному дому, коленопреклоненному и не имеющему сил противостоять нападениям, какие угрожают ему совне. Поэтому прошу: снизойди к нужде, по которой обеспокоил тебя, и помоги делу по мере сил, дарованных Христом тебе, честному и добронравному, употребляющему во благо дары, тобою приятые.

Письмо 106 (110). К Модесту, ипарху

Воспользовавшись дозволением писать к сему ипарху, ходатайствует за жителей горы Тавра, чтобы уменьшена была подать, какую вносят они железом. (Писано в 372 г).

В какой мере уделяешь мне честь и свободу, по кротости своего нрава благоволя снисходить и до меня, в такой же или еще и в большей мере буду в продолжение всей жизни молить Благаго нашего Владыку о приращении твоей именитости. Давно желал я писать к тебе и насладиться честию, какою меня удостаиваешь, но меня удерживало уважение к высокому сану, и боялся я не подать другим мысли, что без меры упоеваюсь дарованной мне свободою. А теперь, как полученное от несравненного твоего высокородия дозволение писать к тебе, так и нужда утесненных принудили меня осмелиться. Итак, если у людей великих имеют какую-нибудь силу прошения и людей малых, снизойди, чудный муж, на мою просьбу, своим человеколюбивым мановением дай избавление жалким поселянам и прикажи, чтобы с жителей богатого железом Тавра собираемая железом подать сделалась сносною и они не вдруг были подавлены, но могли долго служить государственным пользам, о чем, как уверен я, всего более заботится твое достойное удивления человеколюбие.

Письмо 107 (111). К Модесту, ипарху

Ходатайствует за друга, на которого принесены жалобы и которого требует к ответу. (Писано в 372 г).

В другое время не отважился бы я беспокоить твое высокородие, умея и себе самому знать меру, и признавать над собою власти. Но поелику увидел, что друг в опасном положении, будучи позван к ответу, то осмелился ему дать это письмо, чтобы, представив его вместо прошения, нашел сколько-нибудь к себе человеколюбия. Без сомнения же, хотя и я не стою никакого внимания, однако же достаточно иметь самое посредственное достоинство, чтобы убедить человеколюбивейшего из ипархов – и ко мне оказать снисхождение, и этого человека, если ни в чем не погрешил он, спасти ради самой истины, а если и погрешил, простить ради меня, который просил за него. А каковы здешние дела, об этом кто знает лучше тебя, который видишь, что есть в каждом негодного, и всем управляешь с чудною предусмотрительностию ?

Письмо 108 (112). К военачальнику Андронику

Ходатайствует за одного близкого к себе человека, именем Домитиана, который за проступок свой пред Андроником несет то наказание, что живет в страхе и бесславии; и убеждает Андроника не увеличивать сего наказания. (Писано в 372 г).

Если бы таково было телесное мое состояние, что мог бы я удобно выдержать путешествие и перенести зимние неприятности, то не стал бы писать, но сам пошел бы к твоему великодушию двух ради причин: и чтобы уплатить давний долг обещания (ибо знаю, что, дав слово быть в Севастии и насладиться твоим совершенством, хотя и приходил я туда, но не имел свидания с тобою, прибыв немного после твоей правоты), и, во-вторых, чтобы самим собою заменить посольство, которое медлил доселе отправлять к тебе, признавая себя малым для того, чтобы получить такую милость, а вместе рассуждая, что ни начальника, ни частного человека, если предлагаешь о чем в письме, не уверишь в этом так, как можно уверить, говоря с ним лично; причем нетрудно иное оправдать, об ином попросить, а в ином вымолить снисхождение, между тем как трудно достигнуть сего письмом. Итак, взамен всего этого поставив одно – тебя, божественная глава, и то, что довольно сказать тебе мысль, какую имею о деле, прочее же дополнишь уже от себя, – без замедления приступаю к исполнению.

Но видишь, какой делаю круг, замедляя и отклоняя от тебя объяснение причины, по какой веду с тобою слово. Этот Домитиан издавна близок ко мне еще по родителям и потому ничем не разнится от брата. Ибо почему не сказать правды? Но, узнав причину, по которой потерпел он это, сознался я, что стоил он, чтобы так потерпеть. Ибо пусть не избегает наказания ни один из поступившихся против твоей доблести в чем-либо малом или великом! Впрочем, видя, что живет он в страхе и бесславии и что от твоего приговора зависит его спасение, почел я достаточным для него сие наказание и прошу тебя посудить о нем великодушно и вместе человеколюбиво. Ибо взять в свои руки тех, которые противятся, свойственно человеку мужественному и в прямом смысле начальнику, но быть благосклонным и кротким к тем, которые уже покорены, свойственно человеку, превосходящему всех высотою благоразумия и кротостию. Поэтому в твоей воле – над одним и тем же человеком показать свой великий дух, чем тебе угодно, и отмщением, и спасением его. Домитиану достаточна и эта мера наказания – страх ожидаемого и сознание того, что терпит он по достоинству. И к этому прошу не присовокуплять новых ему наказаний.

Рассуди и следующее: и прежде нас бывали многие полными господами над обидевшими их, но ни одно слово не перешло о них к потомству; а которые превзошли любомудрием многих и отложили гнев свой, о тех всем временам передается бессмертная память. Пусть же присовокуплено будет и это к повествованию о тебе! Нам, которые желаем прославить дела твои, дай возможность превзойти примеры человеколюбия, прославленные в древности. Так сказывают, что и Крез отложил гнев на сыноубийцу, который сам себя выдал на казнь, и великий Кир сделался другом этому самому Крезу после победы над ним. К ним причислим и тебя и, сколько есть сил, провозгласим это, если только не признают нас слишком малыми провозвестниками доблестей такого мужа.

Но сверх всего необходимо сказать и то, что, когда наказываем сделавших какую бы то ни было несправедливость, тогда имеем в виду не то, что уже сделано (ибо каким бы способом сделанное стало несделанным?), но то, чтобы или сами сделавшие несправедливость вперед стали лучшими, или для других послужили примером целомудрия. И никто не скажет, чтоб в настоящем случае не имело места то и другое, ибо и сам Домитиан будет помнить о сем даже по смерти, и другие, думаю, смотря на него, готовы умереть от страха. Почему, прибавив что-нибудь к наказанию, подадим о себе мысль, что удовлетворяем собственному своему гневу; а я готов утверждать, что в рассуждении тебя трудно и представить, чтобы это могло быть справедливым; и ничто не заставило бы меня выговорить такое слово, если бы не примечал, что больше милости получает тот, кто оказывает милость, нежели тот, кто принимает ее. Ибо не для малого числа людей сделается очевидным великодушие твоего нрава. Все каппадокияне проникают в будущее, и я желал бы, чтобы к прочим добрым качествам, какие в тебе есть, причислено было и это.

Но медлю окончанием письма, рассуждая, что мне же принесет ущерб недоговоренное мною. Впрочем, присовокуплю одно то, что Домитиан, имея письма многих, за него ходатайствующих, всем предпочел мое письмо, не знаю, из чего заключив, что имею некоторое значение у твоего совершенства. Поэтому чтобы и ему не обмануться в надеждах, какие имел на меня, и мне было чем похвалиться пред здешними, соблаговоли, несравненный владыка, склониться на прошение. Без сомнения же, не хуже кого-либо из любомудрствовавших доселе рассуждаешь ты о делах человеческих и знаешь, какое прекрасное сокровище предуготовляет себе, кто помогает всякому нуждающемуся.

Письмо 109 (113). К пресвитерам в Тарсе

При затруднительном состоянии Церкви признает полезным снисходительно обращаться с немощными братиями и от желающих единения требовать только, чтобы исповедовали никейскую веру и Духа Святаго не именовали тварию, даже не имели общения с именующими. (Писано в 372 г).

Свидевшись с, принес я великое благодарение Святому Богу, что и меня присутствием его утешил во многих скорбях, и вашу любовь чрез него показал во всей ясности. Ибо по расположению одного человека узнал я ревность к истине почти всех вас. Поэтому, о чем беседовали мы с ним наедине, о том расскажет вам сам он. А что надобно любви вашей узнать от меня, это заключается в следующем.

Обстоятельства очень клонятся к тому, что Церкви придут в упадок, и много уже тому времени, как узнал я это. А созидания Церкви, исправления погрешностей, сострадания к немощным бра-тиям, покровительства держащимся здравого учения вовсе нет. Даже никакого нет пособия или врачующего болезнь, уже усилившуюся, или предостерегающего от болезни ожидаемой. И вообще состояние Церкви (употреблю пример ясный, хотя, по-видимому, и низкий) походит уже на старую одежду, которая при всяком случае легко рвется и не может опять прийти в первоначальную свою твердость.

А в такое время потребна великая тщательность и многопопечительность, чтобы Церквам оказать какое-нибудь благодеяние. Благодеянием же будет соединение доселе разделенного; и соединение воспоследует, если согласимся снизойти к немощным в том, что не повредит нашим душам. Итак, поелику многие уста отверзаются против Духа Святаго и многие языки изощряются в хуле на Него, то прошу вас, ограничьте хулящих, сколько можно вам, меньшим числом, и кто не называет Духа Святаго тварию, тех приимите в общение, чтобы остались одни хулители, и они, или устыдясь, возвратились к истине, или, оставаясь во грехе, по малочисленности своей утратили вероятие у других. Мы ничего больше не требуем, а предлагаем только желающим единения с нами братиям никейскую веру; и если соглашаются на оную, то требуем еще не именовать тварию Духа Святаго и не иметь общения с именующими. Кроме же сего, согласен я ничего не требовать. Ибо уверен, что по долговременном общении их с нами и по беспрекословном упражнении в догматах веры, если бы и потребовалось что присовокупить для большей ясности, даст сие Господь, "вся споспешествующий во благое любящим Его" (ср.: Рим. 8: 28).

Письмо 110 (114). К Кириаку, живущему в Тарсе

По случаю возникшего разногласия между клиром в Тарсе уверяет Кириака, что мир восстановится, если приимет он никейское исповедание веры, не отменяя ни одного речения, присовокупит к сему исповеданию, что Дух Святый не тварь и прекратит общение с называющими Святаго Духа тварию. (Писано около 372 г).

Какое благо мир – нужно ли говорить о сем сынам мира? Поелику же это великое, чудное и вожделенное всем любящим Господа благо подвергается уже опасности обратиться в одно голое имя, потому что с умножением беззакония охладела во многих любовь (см.: Мф. 24: 12), то думаю, что искренно и истинно работающим для Господа надобно о том единственно прилагать старание, чтобы привести опять к единству Церкви, так многочастно между собою разделенные. И меня, который намереваюсь сделать сие, конечно, несправедливо стали бы винить, что берусь не за свое дело. Ничто не свойственно так христианину, как быть миротворцем, за сие и Господь обещал нам величайшую Свою награду. Поэтому, свидевшись с братиями и заметив великое их братолюбие и благорасположенность к вам, а еще более христолюбие, точность и твердость в вере, а также и то, что прилагают много старания о том и о другом, и от вашей любви не отлучаться, и не изменять здравой вере, одобрил я благое их произволение и пишу к твоей степенности, со всякою любовию умоляя иметь в искреннем единении участниками во всех церковных делах, а также и им поручился за твое правдолюбие и за готовность твою, по благодати Божией, в ревности за истину на все, что ни должно будет пострадать за слово истины.

А как уверяю сам себя, и вам не противно, и упомянутым выше братиям достаточно к несомненному убеждению следующее: исповедуйте веру, изложенную отцами нашими, сошедшимися в Никее, и не отметайте ни одного из никейских речений, но ведайте, что изглаголали сие триста осьмнадцать отцов по беспрекословному согласию и не без внушения Святаго Духа; присовокупите же к сей вере и то, что не должно Духа Святаго называть тварию и иметь общение с называющими Его так, чтобы Церковь Божия была чиста и не имела в себе примешенных плевел. Когда же сердоболием вашим дано будет им сие удовлетворение, тогда и они готовы будут оказывать вам приличное повиновение. Ибо сам ручаюсь за сию часть братии, что ни в чем не воспрекословят, но во всем избытке покажут вам свое благочиние, как скоро вашим совершенством с готовностию уступлено им будет это одно, чего они и домогаются.

Письмо 111 (115). К Симпликии, еретичке

Вразумляет сию разгневанную женщину, что щедрость при нарушении справедливости не приносит пользы; советует ей не учить епископа, а помнить Суд Божий, на котором свидетелями будут не рабы и евнухи. (Писано около 372 г).

Нерассудительно ненавидят люди хороших и любят дурных. Поэтому и сам удерживаю язык, подавляя обиду молчанием о нанесенных мне оскорблениях. Но ожидаю Небесного Судии, Который знает, как при конце отмстить за всякую злобу. Пусть иной сыплет деньгами щедрее, чем песком, но, поправ справедливость, вредит он душе, потому что Бог, как думаю, и всегда требует жертвы, не как имеющий в ней нужду, но благочестивое и праведное расположение приемля за многоценную жертву. Когда же попирает кто с нерадением себя, тогда Господь молитвы его вменяет в нечистые. Поэтому приводи себе на память последний день, а меня, если угодно тебе, не учи. Я знаю больше твоего и не заглушён столько внутренними терниями, к малому числу добрых качеств не примешиваю в десять раз большего числа пороков. Ты возбудила на меня ящериц и жаб – животных, конечно, весенних, но, однако же, нечистых. Но приидет с высоты птица, которая пожирает это. Я дам ответ, но не как ты думаешь, а как рассудит Сам Бог. Если же и в свидетелях будет нужда, то предстанут не рабы, не бесчестные и жалкие евнухи – это род ни мужей, ни жен, людей женонеистовых, завистливых, услуживающих за подлую цену, раздражительных, изнеженных, порабощенных чреву, златолюбивых, жестоких, готовых плакать о лакомом куске, переменчивых, скупых, все берущих, ненасытных, бешеных и ревнивых, и что еще сказать? Людей, с самого рождения осужденных на искажение. Поэтому как же быть правой мысли у тех, у кого и ноги кривы? Они целомудренны, но без награды за сие, потому что целомудренными сделало их железо; они предаются неистовству, но бесплодно, по собственной своей гнусности. Не они станут свидетелями на Суде, но свидетельствовать будут очи праведных и взоры мужей совершенных, которые увидят тогда и то, на что взирают теперь одним разумением.

Письмо 112 (116). К Фирмину

Известившись, что Ширмин, оставляя жизнь подвижническую, вступил в военную службу, в подражание деду своему, отклоняет его от сего намерения. (Писано около 372 г).

И редки и кратки письма твои, потому что или ленишься писать, или имеешь в виду избегнуть пресыщения, какое бывает следствием множества, или даже приучаешь себя к краткости в слове. А для меня письма твои недостаточны; даже, хотя были бы они гораздо обильнее, не удовлетворили бы желанию, потому что хотелось бы знать о тебе все в подробности: каково телесное твое состояние? Как успеваешь в подвижничестве? Держишься ли того, на что решился вначале, или придумал что иначе, соображая расположение свое с встретившимися обстоятельствами? Поэтому, если остаешься все тот же, то не требую обширных писем; с меня достаточно, если напишешь: "Такой-то, такому-то. Знай, что я здоров, и сам будь здоров". Но поелику слышу нечто такое, о чем стыжусь и говорить, а именно, что ты, оставив чин блаженных предков, передался на сторону отцова деда и из Фирмина стараешься стать Вреттанием, то желательно услышать о сем и узнать причины, по которым принужден ты вступить на этот путь жизни. Но как сам ты умолчал, стыдясь своего предприятия, то прошу тебя как не предпринимать чего-либо постыдного, так, если и пришло что тебе на ум, изгнав это из мысли, прийти опять в себя и, простившись с военною службою, с оружием и с воинскими трудами, возвратиться в отечество, признав достаточным для безопасности жизни и для всякой именитости, если, подобно предкам, будешь начальствовать в городе, чего без труда достигнешь, как уверен я в том, смотря на природную твою способность и на недостаток соискателей. Итак, если у тебя и вначале не было этой мысли или была, но опять тобою кинута, то извести меня немедленно. А ежели, чего бы не хотелось, остается в тебе то же намерение, то несчастие сие само о себе подаст мне весть, и не буду иметь нужды в твоих письмах [30].

Примечание

30. У Гарниера за письмом сим следует ответ Фирмина, из которого видно, что, вняв увещанию св. Василия, решается он возвратиться к подвижнической жизни. Ответ сей не предлагается в сем переводе.

Письмо 113 (118). К Иовину, епископу Перры

Приглашает его к себе. (Писано в исходе 372 или в начале 373 г).

Ты мой должник и в добром у меня долгу, потому что взаем тебе я дал любовь. И это надобно получить мне с тебя с ростом, ибо и Господь не запрещает нам брать рост такого рода. Поэтому расплатись со мною, любезная глава; приезжай ко мне на мою родину – это будет уплата самого долга. А в чем же будет состоять приращение? В том, что придешь ко мне ты, муж столько же предо мною превосходнейший, сколько отцы совершеннее детей.

Письмо 114 (119). К Евстафию, епископу Севастийскому

Поелику Евстафиевы ученики, Василий и Софроний, клеветали на св. Василия и побегом из дома его обнаружили свое вероломство, то, посылая к Евстафию для объяснения сего брата своего Петра, просит не верить клеветам и содействовать не усилению, а прекращению раздора. (Писано в исходе 372 или в начале 373 г).

Приветствую любовь твою и чрез почтеннейшего и благоговейнейшего брата моего Петра, прося тебя как при всяком другом случае, так и теперь помолиться обо мне, чтобы, переменив этот несносный и вредный нрав, со делался я наконец достойным имени Христова. Без сомнения же, хотя и не говорю о сем, разговоритесь между собою о делах моих, и брат известит тебя в подробности о том, что у нас сделалось; а потому не приимешь без исследования худых обо мне подозрений, какие, вероятно, внушены людьми, которые возгордились против меня, забыв страх Божий и вопреки людскому мнению. Ибо что видел я от неустрашимого Василия, которого принял от твоего благоговения как стража моей жизни, стыжусь о том и сказывать; узнаешь же сие в подробности от брата моего. И говорю сие не в отмщение ему (ибо молю Господа не вменять ему этого), но имея в виду любовь твою ко мне сохранить твердою, ибо боюсь, чтобы не поколебали ее чрезмерными клеветами, какие, вероятно, сложили они в оправдание своего падения. В чем же будут обвинять меня, о том пусть допросит их твоя проницательность, делали ли они мне замечание, требовали ли исправления погрешности, какую теперь на меня возводят, и вообще обнаруживали ли передо мною неудовольствие свое. Теперь только низким побегом своим показали, что под светлым лицом и под притворными словами любви скрывали они неизмеримую пучину коварства и горечи. А сим сколько причинили мне слез и смеха тем, которые в сем жалком городе всегда гнушаются благоговейной жизнию и утверждают, будто бы целомудренная наружность употребляется только как искусство к снисканию доверия и как личина к прикрытию обмана, – сие, без сомнения, известно твоему благоразумию, хотя бы я о том и не рассказывал. Ибо здешними жителями ни один род жизни не подозревается уже столько в пороке, как обет жизни подвижнической. Чем надобно врачевать это? Позаботиться о сем предоставляется твоему благоразумию. Ибо обвинения, соплетенные на меня Софронием, ведут не к доброму, но служат началом разделения и отлучения, показывают старание охладить любовь и во мне. Умоляю твое сердоболие удержать его от этого вредного направления и попытаться лучше сблизить своею любовию разъединившееся, а не содействовать во взаимном разлучении тем, которые стремятся к раздору.

Письмо 115 (120). К Мелетию, архиепископу Антиохийскому

Получив от Евсевия поручение написать послание к западным епископам, записку о сем с Санктиссимом пересылает Мелетию, прося его начертать сие послание; изъявляет свою надежду на близкое окончание замышляемого против него в Антиохии; извещает, что Фавст незаконно рукоположен Анфимом на место Кирилла, и просит Мелетия объявить об этом всем. (Писано в 373 г).

Получил я письмо от боголюбивейшего епископа Евсевия с приказанием опять написать к западным о некоторых церковных делах. И ему угодно, чтобы письмо начертано было мною, а подписано всеми, кто с ними в общении. Поелику же не придумал я, как написать, о чем приказывал он, то посылаю записку к твоему богочестию, чтобы, прочитав ее и внимательно выслушав, что донесет возлюбленный брат сопресвитер Санктиссим, сам бы ты удостоил начертать относительно сего, как тебе представляется; мы же готовы и согласиться с этим и вскорости снестись со всеми [31], кто с ними в общении, чтобы по собрании всех подписей письмо пошло с тем, кто отправится к западным епископам. А что заблагорассудится написать твоему преподобию, о сем прикажи скорее известить меня, чтобы мне не оставаться в неведении о твоем мнении.

О том же, что замышляют или уже выдумали против меня в Антиохии, донесет твоей досточестности тот же брат, если слух, предваряющий события, не известит тебя и о том, что сделалось. А есть надежда, что близко окончание того, чем угрожали.

Желаю же довести до сведения твоего благоговения, что брат Анфим пребывающего у папы Фавста рукоположил во епископа, не получив на сие голосов, и поставил его на месте достопочтеннейшего брата Кирилла, отчего Армения исполнилась смятений. Поэтому, чтобы не оболгали меня и чтобы самому мне не иметь вины в беспорядке случившегося, довожу о сем до сведения твоей степенности. Но, без сомнения, сам ты соблаговолишь дать о сем знать прочим. Ибо думаю, что многих оскорбит такой беспорядок.

Примечание

31. В издании 1911 г.: "...сам ты соблаговолил начертать сие, как тебе заблагорассудится, потому что готов я и согласиться с этим и вскорости обослаться со всеми..."

Письмо 116 (121). К Феодоту, епископу Никопольскому

Просит его выслушать Санктиссима о делах церковных и извещает о рукоположении Фавста во епископы. (Писано в 373 г).

Стужа велика и продлилась весьма надолго, потому нелегко нам иметь утешение и чрез письма. Вот почему, сколько знаю, редко и сам я писал к твоему благоговению и получал от тебя письма. Но поелику возлюбленнейший брат наш, сопресвитер Санктис-сим, предпринял путешествие даже до вас, то чрез него и приветствую твое благонравие и прошу помолиться о мне, а также склонить слух свой к поименованному выше брату, узнать от него, в каком положении церковные дела, и употребить возможное старание о предстоящем деле.

Знай же, что Фавст приходил к нам, имея письмо от папы, которому желательно, чтобы он был епископом. Но поелику потребовал я свидетельства твоего благоговения и прочих епископов, то, презрев меня, ушел он к Анфиму и, приняв от него рукоположение, возвратился без моего ведома.

Письмо 117 (122). К Пимению, епископу в Саталах

Извещает о рукоположении Шавста во епископа и просит дать о нем свидетельство, можно ли его или нет принять в общение. (Писано в 373 г).

Без сомнения, спрашивал ты писем у армян, когда возвращались чрез твой город, и узнал причину, по которой я им не дал письма. И если сказали они правдолюбиво, то извинил ты меня в этом тогда же. Если же скрыли причину, чего не думаю, то выслушай ее от меня. Отважный на все Анфим, который с давнего времени заключил со мною мир, как скоро нашел случай удовлетворить своему тщеславию, а мне причинить некоторое огорчение, рукоположил Фавста собственным своим полномочием и собственною своею рукою, не дожидаясь голоса ни от кого из вас и насмеявшись надо мною, требовавшим этого. Итак, поелику нарушил он древнее благочиние, презрел и вас, от которых ждал я свидетельства, и сделал дело, не знаю, благоугодное ли Богу, то посему, огорчившись на них, не дал я ни одного письма ни к кому из армян, ни к твоему благоговению. Но не принял я в общение и Фавста, ясно засвидетельствовав, что если не принесет ваших писем, то и сам во все время буду его чуждаться, и единодушных со мною расположу к тому, чтобы вели себя с ним таким же образом. Поэтому, если сделанное может быть поправлено, то постарайся и сам прислать свидетельство о нем, как скоро увидишь добрую жизнь сего мужа, и другим посоветовать то же. А если дело неисправимо, то извести меня и об этом, чтобы уже вовсе не обращать на них внимания, хотя бы, как и дали заметить, решено уже было ими перейти в общение с Анфимом, презрев меня и эту Церковь, потому что устарели мы для дружбы.

Письмо 118 (123). К Урвикию, монаху

Изъявляет скорбь, что Урвикий не посетил его во время тяжких искушений, и просит посещением своим или утешить, или освободить от искушений. (Писано в 373 г).

Собирался ты ко мне (близко это было благо) – собирался, чтобы по крайней мере концом перста прохладить меня, который сгораю в искушениях. Что же потом? Воспротивились сему грехи мои и воспрепятствовали исполнению твоего намерения, чтобы страдать мне без пособия врачевания! Как в волнах – одна опадает, другая встает, а иная чернеет уже от содрогания, так и из моих бедствий одни прекратились, другие настоят, а иные ожидаются; и всего чаще одно для меня избавление от бед – уступить времени и скрыться от гонителей. Но прииди ко мне, ты или утешишь меня, или подашь мне мысль, или выведешь меня; во всяком случае одним появлением своим сделаешь, что мне будет легче. А что всего важнее, молись и не переставай молиться обо мне, чтобы рассудок мой не был потоплен бедствием и волнением, но во всех случаях соблюдал я благодарность к Богу и не причтен был к злым рабам за то, что, исповедуясь Благодеюще-му, не прилагаю сердца к вразумляющему несчастиями, но из самих неприятностей извлекал для себя пользу, тогда наипаче веруя в Бога, когда всего более имею в Нем нужду.

Письмо 119 (124). К Феодору

Выражает ту мысль, что свидание с друзьями составляет для него единственную отраду в многобедственной жизни. (Писано в 373 г).

О предавшихся страстной любви, когда разлучаются они с людьми по какой-нибудь непреодолимой необходимости, говорят иные, что, если посмотрят на изображение любимого лица, одно это услаждение очей утоляет уже мучительную страсть. Не умею сказать, справедливо это или нет, но недалеко от сказанного то, что происходит со мною в отношении к твоей доброте. Поелику к священной и нелестной душе твоей возродилось во мне какое-то, скажу так, любовное влечение, а насладиться вожделеваемым, как и всяким другим благом, удобств не имею, потому что противятся сему грехи мои, то подумал я, что в лице благоговейнейших братии наших вижу самый явственный образ твоей доброты. А если бы случилось без них встретиться мне с твоей искренностию, то заключил бы, что в тебе вижу и их; а именно потому, что в каждом из вас такая мера любви, по которой все вы обнаруживаете в себе равное соревнование преуспевать в ней больше и больше. За сие возблагодарил я Святаго Бога и молю Его, чтобы, ежели остается еще сколько-нибудь времени для моей жизни, тобой со делалась она для меня приятною, тогда как ныне разлученный с любезнейшими мне, почитаю жизнь свою и жалкою, и несносною, потому что у разлученного с теми, которые истинно любят, по моему рассуждению, нет и предлога, чтобы ему благодушествовать.

Письмо 120 (125). Список исповедания веры

Произнесенный святейшим Василием и к которому подписался Евстафий, епископ Севастийский; показывает, что от приходящих к истине или от подозрительных в православии должно требовать, чтобы принимали они никейское исповедание веры буквально и по здравому разумению оного; ибо иные, как Маркелл и савеллиане, и из сего исповедания при ложном истолковании выводят свои ереси; излагает самое никейское исповедание; и поелику в оном о Духе Святом сказано кратко, то показывает, что противно истинному учению о Духе Святом и что согласно с оным. (Писано в 373 г).

Если кто, или прежде быв научен другому исповеданию веры, хочет присоединиться к православным, или теперь в первый только раз изъявляет желание огласиться учением истины, то надобно научать таковых вере, как она изложена блаженными отцами на Соборе, составленном некогда в Никее. Это же самое полезно будет и в рассуждении тех, кого подозревают в противлении здравому учению и кто мудрование своего зловерия прикрывает благовидными уклонениями. Ибо и для сих достаточно изложенной там веры; таковые или исцелятся от тайного своего недуга, или, скрывая его в глубине, сами понесут осуждение за обман, а для нас соделают легким оправдание в день Суда, когда Господь откроет "тайная тмы и объявит советы сердечныя" (1Кор. 4: 5). Потому их надобно принимать, как скоро они исповедуют, что веруют, держась как речений, какие предложены отцами нашими в Никее, так и смысла, какой по здравому разумению выражается сими речениями. Ибо есть и таковые, что и в сем изложении веры искажают учение истины и по своему произволу толкуют смысл заключающихся в нем речений. Так Маркелл, нечестиво уча об ипостаси Господа нашего Иисуса Христа и именуя Его простым словом, осмелился оправдываться тем, что основания к сему заимствовал из никейского изложения веры, неправо толкуя смысл слова "единосущный". И некоторые из содержащих злочестие ливийца Савеллия, когда предполагают, что ипостась и сущность суть одно и то же, из того же изложения веры извлекают для себя предлог к сложенной ими хуле, потому что в сем изложении приписано: "Если кто говорит, что Сын из иной сущности или ипостаси, то Кафолическая [32] и Апостольская Церковь предает таковых проклятию". Но отцы не сказали там, что "сущность" и "ипостась" одно и то же. Ибо, если бы оба слова означали одно и то же понятие, то какая нужда была бы в том и другом слове? Напротив того, явствует следующее: поелику одни отрицают, что Сын от сущности Отца, а другие утверждают, что Он не только не от сущности, но даже от другой какой-то ипостаси, то отцы отринули то и другое как чуждое церковному разумению. И где выразили собственное разумение, там сказали, что Сын от сущности Отца, не прибавляя: "и от ипостаси". Посему-то приписано, чтобы отринуть худое разумение, а это заключает в себе прямое изложение спасительного догмата. Поэтому должно исповедовать Сына единосущным Отцу, как написано. Исповедовать же и Отца в собственной Его ипостаси, и Сына в собственной, и Духа Святаго в собственной же, как ясно выразили это и сами отцы. Ибо достаточно и ясно показали сие, сказав: "Света от Света", потому что хотя иный Свет родивший и иный – рожденный, однако же и Один – Свет, и Другой – Свет, потому что понятие сущности одно и то же.

Приложим и самое исповедание веры, написанное в Никее.

"Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, то есть от сущности Отчей, Бога от Бога, Света от Света; Бога истинного от Бога истинного; рожденного, несотворенного; единосущного Отцу, чрез Которого пришло в бытие все, что на небе и что на земле. Для нас, человеков, и для нашего спасения снисшедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, пострадавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса, грядущего судить живых и мертвых. И во Святаго Духа. А кто говорит: было, когда Сын не был; и прежде, нежели родился, Он не был, и произошел из не сущих, или кто утверждает, что Сын Божий от другой ипостаси или сущности, или изменяем, или переиначиваем, таковых Кафолическая [33] и Апостольская Церковь предает проклятию" [34].

Итак, поелику здесь иное достаточно и с точностию определено, частию в исправление поврежденного, а частию в предостережение от того, что, как предусматривали, могло еще возникнуть, а учение о Духе предложено вкратце, без всякого обстоятельного объяснения, потому что тогда не касались еще сего вопроса, и мысль о Духе в душах уверовавших не подвергалась никаким наветам, постепенно же возникшие лукавые семена нечестия, какие первоначально посеяны начальником ереси Арием, впоследствии времени, ко вреду Церкви, возращены злочестивыми его преемниками, и усилившееся нечестие простерлось уже до того, что произносит хулу на Духа, то людям, которые не щадят сами себя и не предвидят неизбежной угрозы, какую Господь наш изрек на хулящих Духа Святаго, необходимо сказать, что надобно предавать проклятию и их, называющих Духа Святаго тварию и признающих это, а не исповедующих, что Дух Свят по естеству, как по естеству Свят Отец и по естеству Свят Сын, но отчуждающих Духа от Божеского и блаженного естества. Доказательством же правого мудрствования служит – не отлучать Духа от Отца и Сына (ибо нам должно креститься, как приняли, и веровать, как крестимся; а как веруем, так и славить Отца и Сына и Святаго Духа); но отделяться от общения с называющими Духа тварию как с явными хульниками, исповедуя вместе и то (замечание сие необходимо ради клеветников), что не называем Духа Святаго ни нерожденным (ибо знаем единого Нерожденного и единое Начало сущего – Отца Господа нашего Иисуса Христа), ни рожденным (ибо из предания веры знаем единого Единородного; о Духе же истины, будучи научены, что Он исходит от Отца, исповедуем, что Он от Бога несозданно). Право мудрствующий предает также проклятию и тех, которые Духа Святаго называют служебным, потому что сим речением низводят Его на степень твари. Ибо о служебных духах Писание предало нам, что они суть твари, сказав: "вси... суть служебнии дуси, в служение посылаеми" (Евр. 1: 14). А для тех, которые все смешивают и не соблюдают евангельского учения, необходимо сделать оговорку, что должно бегать и тех еще, которые, явно противоборствуя благочестию, извращают порядок, какой предал нам Господь, и Сына ставят прежде Отца, и Духа Святаго предпоставляют Сыну. Ибо неизменным и неприкосновенным надобно соблюдать тот порядок, какой приняли мы в самых словах Господа, сказавшего: "Шедше... научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа" (Мф. 28: 19).

[Подпись епископа Евстафия:]

Я, еписок Евстафий, прочитав, сказал мысль свою тебе, Василию, и согласился с вышенаписанным; подписал же в присутствии братии, фронтона нашего и хорепископа Севира и других некоторых клириков.

Примечание

32. В издании 1911 г.: "повсемственная". – Ред.

33. В издании 1911 г.: "повсемственная". – Ред.

34. Ср.: Символ веры трехсот осминадесяти Святых отец Первого Вселенского Собора, Никейского / Книга Правил... - С. 3. – Ред.

Письмо 121 (126). К Атарвию

Атарвия, который по прибытии св. Василия в Никополь бежал от него, приглашает на свидание с собою, чтобы лично оправдался в том, что, по рассказам людей достоверных, говорено было Атарвием против св. Василия и против самой веры. (Писано в 373 г).

Дойдя до Никополя, в надежде усмирить восставшие смятения и по возможности исправить, что сделано вопреки порядку и церковным уставам, весьма опечалился я, не застав там твоей снисходительности, но узнав, что удалился ты со всею поспеш-ностию, и притом почти в средине Собора, который открыт был у вас. Поэтому необходимо принужден я писать письмо, которым напоминаю тебе о свидании со мною, чтобы сам ты облегчил мою скорбь, какою стражду до смерти, услышав, что внутри Церкви отваживаются на дела, какие до сего дня еще не доходили и до слуха нашего. И это, хотя горестно и тяжело, однако же еще сносно, потому что сделано против человека, который, предоставив Богу воздать за все, что потерпел, всецело предан миру и одного желает – чтобы народ Божий не понес ничего вредного по его вине. Поелику же некоторые из братии, люди почтенные и достойные всякого вероятия, известили меня, что тобою сделаны некоторые нововведения и касательно веры, даже говорено было нечто вопреки здравому учению; то, сим еще более подвигшись и находясь в великом беспокойстве, чтобы при бесчисленных ранах, какие нанесены Церкви погрешающими против истины Евангелия, не возникло новое зло, по возобновлении старой ереси врага Церкви Савеллия (ибо братия известили меня, что сказанное тобою сродно с этим), по этой самой причине пишу к тебе. Не поленись, перейдя небольшое расстояние, свидеться со мною и, выведя меня из сомнения в рассуждении этого, и болезнь мою утоли, и утешь Церкви Божии, которые теперь нестерпимо и тяжко огорчены тем, что сделано и что, по слухам, сказано тобою.

Письмо 122 (127). К Евсевию, епископу Самосатскому

Извещает, что среди беспокойств, встреченных в Никополе, ободрен был прибытием туда епископа Иовина, и просит поблагодарить его, что потрудился помочь св. Василию, и поддержать строгость церковных правил. (Писано в 373 г).

Человеколюбец Бог, Который со скорбями соединяет и соразмерные им утешения и ободряет смиренных, чтобы, сами того не примечая, не поглощены они были излишней печалию, подал мне и утешение, которое равняется беспокойствам, постигшим меня в Никополе, ибо вовремя привел туда боголюбивейшего епископа Иовина, который сам расскажет, как благовременно явился ко мне. Ибо сам я умолчу об этом, остерегаясь продолжительности письма и не желая подать мысль, что тех, которые, переменившись, стали мне любезными, выставляю как бы на позор напоминанием их поступка. Но да благословит Святый Бог привести тебя в наши страны, чтобы мог я обнять священнолепие и рассказать тебе обо всем в подробности, потому что на самом деле огорчительное доставляет обыкновенно какое-то удовольствие в рассказе об этом. А боголюбивейшего епископа, который совершенно выполнил требования любви его ко мне, с особенным же тщанием и мужеством потрудился о строгом соблюдении правил, похвали за сие и возблагодари Господа, что питомцы твои везде обнаруживают черты твоей степенности.

Письмо 123 (128). К Евсевию, епископу Самосатскому

На желание Евсевия примирить св. Василия с Евстафием отвечает, что готов он умереть для мира, но желает мира истинного; от Евстафия же требует одного – чтобы дал ясный ответ на предложенный ему вопрос: имеет ли он общение с не принимающими никейского исповедания веры и называющими Святаго Духа тварию? Подтверждает, что до получения ясного на сие ответа не может быть в общении с Евстафием, так как по той же причине не в общении с Евиппием; дает свое мнение, как должно обходиться с не приемлющими здравой веры. (Писано в 373 г).

Не могу еще достойным образом показать на деле своего усердия к умирению Церквей Господних. Но в сердце, уверяю в этом, столько у меня желания, что с удовольствием отдал бы и жизнь свою, только бы угасить пламень ненависти, возжженный лукавым. И если не по желанию мира согласился я быть в Колонии, то да не умиряется жизнь моя! Впрочем, ищу мира истинного, какой оставлен нам Самим Господом; и чего просил я в удостоверение себе, не иное что показывает, как желание истинного мира, хотя некоторые, превращая истину, толкуют сие иначе. Поэтому пусть делают из своего языка такое употребление, какое хотят, но, без сомнения, пожалеют некогда сами об этих словах.

Твое же преподобие прошу помнить первоначальные положения, не вдаваться в обман, принимая ответы не на вопросы, и не давать силы лжеумствованиям тех, которые, не имея дара слова, одним своим одобрением опаснее всякого извращают истину. Ибо предложил я речения простые, ясные и легко удерживаемые в памяти: точно ли отказываем в общении не приемлющим никейского исповедания веры и точно ли не согласны быть на стороне тех, которые отваживаются называть Духа Святаго тварию? А он вместо того, чтобы на вопросы сии отвечать прямо, повторил мне то же, что ты писал, и сделал это не по простоте ума, как можно бы подумать, и не как человек, который не в состоянии видеть следствия. Напротив того, рассчитывает, что, отринув мое предложение, слишком выкажет себя перед народом, а согласившись со мною, уклонится от середины, которой держаться доныне предпочитал он всему. Поэтому да не перехищряет он нас и да не вводит в обман вместе с другими и твое благоразумие, но пусть пришлет мне краткий ответ на вопрос, или соглашаясь на общение с врагами веры, или отрекаясь от оного. Если склонишь его на сие и пришлешь ко мне ответы прямые и каких желаю, то я погрешал во всем, что было доселе, на себя беру всю эту вину; требуй тогда от меня доказательств смиренномудрия. А пока не будет сего, боголюбивейший отец, извини, что не могу с лицемерием предстоять жертвеннику Божию. Ибо если бы не боялся я сего, то для чего бы отлучаться мне от Евиппия, человека так ученого, столько преклонного летами и снискавшего столько прав на мою дружбу? Если же в этом поступил я хорошо и как следовало тому, кто стоит за истину, то смешно, конечно, чрез посредство сих даровитых и умных людей оказаться состоящим в связях с утверждающими то же, что и Евиппий.

Мне кажется, что должно не совершенно чуждаться не принимающих веры, но употребить некоторое о них попечение по древним уставам любви и с общего согласия написать к ним, с сердоболием предложив им всякое возможное утешение и, показав веру отцов, пригласить их к единению. Если убедим, то все сообща вступим в единение с ними. А если не успеем, то удовольствуемся друг другом, но выведем из обычая это колебание между тою и другою стороной, опять восприяв то евангельское и нелестное житие, каким жили приступавшие к слову вначале. Ибо сказано: "веровавшим бе сердце и душа едина" (ср.: Деян. 4: 32). Посему если послушаются тебя, это всего лучше. А если нет, то узнайте виновников раздора и не пишите уже ко мне больше о примирениях.

Письмо 124 (129). К Мелетию, архиепископу Антиохийскому

Извещает, что севастийцы распространяют одно Аполлинариево сочинение с такими намеками, будто бы писано сие св. Василием; пересказывает, какие определения в рассуждении его сделаны при царском Дворе; просит изготовить послание к западным, для чего уже и послан к нему Санктиссим, и предлагает мысль свою о том, что должно быть содержанием сего послания. (Писано в 373 г).

Знал я, что твоему совершенству странно будет слышать обвинение, вышедшее ныне от Аполлинария, который не затруднится все сказать. Я и сам до сего времени не имел понятия, что подпадаю оному, но теперь севастийцы, отыскав где-то, сделали гласным и пускают по рукам сочинение, по которому осуждают паче и меня как имеющего этот образ мыслей. В сочинении же есть подобные сим выражения: "Почему необходимо им представлять себе первое тождество сопряженно во всем, лучше же сказать, соединенно с инаковостью, как скоро утверждают, что первое и второе есть одно и то же? Ибо что есть Отец первично, то Сын есть вторично и Дух – третично. Но опять, что Дух есть первично, то Сын есть вторично, поелику, без сомнения, и Господь есть Дух; и Отец – третично, поелику, без сомнения, Бог есть Дух. И если неизреченную тайну сию выразить усильнее, то Отец есть отечески (представляемый) Сын, а Сын – сыновно (представляемый) Отец. А подобно сему должно сказать и о Духе, поелику Троица есть единый Бог". Вот что разглашается, и не могу верить, чтобы сие было сочинение распространяющих слухи, хотя по клеветам их на меня заключаю, что могут на все отважиться. Ибо в письмах к некоторым из своих после клевет на меня прилагали и сии слова, именуя их еретическими, но скрывая, кто сочинитель, чтобы в народе распространилась мысль, будто бы писатель я. Впрочем, как сам себя уверяю, их изобретательность не простерлась еще до того, чтобы сочинять им и речения. Почему, чтобы отразить усилившуюся на меня хулу и показать всякому, что у меня ничего нет общего с утверждающими это, принужденным нашелся я упомянуть о сем человеке [35], потому что он в нечестии подходит близко к Савеллию. И о сем довольно.

А от царского Двора прибыл некто с известием, что в державствующем, после первого движения, какое возбуждено было в нем рассевающими на меня клеветы, возникла другая мысль – не выдавать меня руками обвинителям и не представлять на их волю, как определено было вначале, но помедлить пока несколько. Почему, если удержатся при этой мысли или придумают что-либо еще более милостивое, дам знать о том твоему благочестию. А если превозможет первое определение, то и сие не будет от тебя сокрыто.

Впрочем, брат Санктиссим, без сомнения, давно у тебя, и чего домогается он, известно уже стало твоему совершенству. Поэтому если послание к западным оказывается необходимым, то, начертав оное, благоволи прислать ко мне, чтобы мог я сообщить для подписи единодушным с нами и иметь готовую подписку, собранную на отдельном листе, который и можно будет приложить к листу, какой носит с собою брат наш сопресвитер. А я, не нашедши в записке ничего, относящегося к делу, не придумал, о чем писать мне к западным. Что нужно, о том было уже писано прежде, а писать излишнее совершенно напрасно. Беспокоить же об одном и том же не смешно ли будет? Мне думалось, что есть предмет, которого еще не касались и который даст место письму, именно посоветовать им принимать в общение с собою не без разбора всех, приходящих с Востока, но однажды навсегда избрав одну какую-нибудь сторону, прочих принимать по свидетельству принадлежащих к оной и не прилагаться ко всякому, конечно, под видом православия пишущему свое изложение веры. Ибо в таком случае произойдет то, что будут вступать в общение с теми, которые состоят между собою в споре, и хотя предлагают нередко одни и те же речения, однако же препираются друг с другом не менее во всем почти разномыслящих. Почему, чтобы ересь не воспламенилась у нас еще более, когда несогласные между собой в вере будут друг другу выставлять на вид письма, полученные ими от западных, надобно посоветовать им, чтобы с разбором и вступали в общение с приходящими к ним, и к отсутствующим посылали, по церковному уставу, общительные письма.

Примечание

35. То есть об Аполлинарии.

Письмо 125 (130). К Феодоту, епископу Никопольскому

На упрек Шеодотов, что не известил о происшедшем у св. Василия с Евстафием, ответствует, что молчал о сем деле как уже сделавшемся известным для всякого, объясняет причины, почему не может быть у него общения с Евстафием и почему не отвечал он доселе на укоризненные Евстафиевы речи, наконец, просит не верить разглашаемой лжи и молиться Господу, чтобы дал ему пребывать в духе любви. (Писано в 373 г).

Прекрасно и справедливо поступил ты, воистину досточест-нейший и возлюбленнейший брат, побранив меня за то, что, когда, расставшись с твоим благоговением, носил я к Евстафию эти предложения о вере, ничего не дал знать тебе о том, что было у меня с ним, маловажного или важного. А я умолчал о поступке его со мною не потому, что оный недостоин внимания, но потому, что разглашен уже молвою всюду, почему никому не было нужды в моем извещении, чтобы узнать намерение сего человека. Он и сам позаботился об этом, как бы опасаясь, чтобы немало было число свидетелей о его образе мыслей, и какие писал ко мне письма, разослал их в самые отдаленные места.

Итак, сам он отделился от общения, не захотев сойтись со мною в назначенном месте и не приведя туда учеников своих, как обещал, меня же с Феофилом Киликом своею явною открытою хулою предавая позору в многолюдных собраниях, потому что посеяваю в душах народа догматы, чуждые собственному его учению. И сего было уже достаточно, чтобы прервать мне с ним всякую связь. Когда же, пришедши в Киликию и встретившись с каким-то Галасием, изложил он ему исповедание веры, какое прилично было бы написать одному разве Арию и самому близкому из учеников его, тогда, конечно, еще более утвердился я в разделении с ним, рассудив, что "не переменит ефиоплянин кожу свою, и рысь пестроты своя" (ср.: Иер. 13: 23), а равно и воспитанный в превратных догматах не может очиститься от еретического повреждения.

Но он и далее простер отважность свою, написав, лучше же сказать, скропав против меня длинные речи, исполненные всякого злословия и клеветы, на которые я не отвечал еще, будучи научен Апостолом: "не себе" отмщать, но давать "место гневу" (ср.: Рим. 12: 19); притом, представив себе глубину лицемерия, с каким всегда сближался со мною, приведен я был от изумления в какое-то немотствование. Но если бы и не было ничего этого, то настоящий поступок, на какой он отважился, в ком не произвел бы ужаса совершенного к нему отвращения? Как слышу (если только это справедливо, а не выдумка, сложенная для оклеветания), он осмелился повторить над некоторыми рукоположение, что доселе не делал, кажется, ни один из еретиков. Поэтому можно ли терпеливо нам переносить подобные дела и проступки этого человека почитать удобоисцелимыми?

Итак, не увлекайтесь ложными словами и не доверяйте подозрениям людей, которые без затруднения принимают все в худую сторону, будто бы я такие поступки почитаю безразличными. Да будет известно тебе, возлюбленнейший и досточестнейший для меня, что не знаю, испытывал ли я в душе своей когда-нибудь в другое время столько печали, сколько испытываю теперь, как скоро услышал о нарушении церковных уставов. Но молись только, чтобы дал нам Господь ничего не делать по раздражению, а иметь любовь, которая "не безчинствует, не гордится" (ср.: 1Кор. 13: 5: 4). Ибо посмотри, как не имеющие любви превознеслись выше всякой человеческой меры и бесчинствуют на свете, отваживаясь на поступки, каким протекшее время не предоставляет и примеров.

Письмо 126 (131). К Олимпию

Выражает скорбь, которую причиняли ему клеветы, распространяемые Евстафием, и называет сие наказанием за грехи свои; свидетельствует, что напрасно клеветы сии подкрепляют каким-то сочинением, которого часть признает он за сочинение Аполлинариево. Обещает представить подробнейшее оправдание, если будет оно нужно. (Писано в 373 г).

Слух о неожиданном действительно может сделать, что у человека "пошумит в обоих ушесех" (1Цар. 3: 11). Это случилось теперь и со мною. Ибо хотя и очень уже приученного к этому слуха коснулись сии против меня сочинения, какие ходят по рукам, потому что еще и прежде мною самим получено письмо, которого стоят, правда, грехи мои, но которого не ожидал я увидеть написанным когда-либо людьми, приславшими ко мне оное; однако же показалось мне, что последнее имеет в себе такой избыток горечи, по которому помрачает собою все предшествовавшее. И как мне было не выйти почти из ума, прочитав письмо к благоговейнейшему брату Дазину, исполненное тысячами оскорблений, несносных обвинений и нападений на меня, как будто уличен я в самых опасных замыслах против Церкви? А вскоре потом из сочинения, не знаю, кем писанного, приведены и доказательства, будто бы хулы на меня справедливы. Об одной части, скажу откровенно, дознался я, что писано это лаодикийцем Аполлинарием, и дознался не потому, что сам нарочито читал когда-нибудь, но потому, что слышал по рассказам других. Но нашел написанным тут и иное нечто, чего сам я не читал и не слыхал, чтобы читал кто другой; и этому Свидетель верный на небеси. Поэтому те, которые отвращаются лжи, научены, что любовь есть полнота закона, обещались носить немощи немощных, как дозволили взнести на меня такие клеветы и решились осуждать меня за чужие сочинения – сему, сколько ни рассуждал я сам с собою, не могу придумать причины, разве, как сказал я вначале, и причиненную мне этим скорбь признать частию наказаний, какие заслужил я грехами своими. Сперва скорбел я душой, "яко умалишася истины от сынов человеческих" (Пс. 11: 2), но потом убоялся сам за себя – не стражду ли, сверх прочих грехов, и грехом человеконенавидения, заключая, что ни в ком уже нет верности, когда таковыми оказались ко мне и к самой истине люди, которым доверял я в самом важнейшем.

Посему да будет известно тебе, брат, и всякому, кто друг истины, что не мои это сочинения и я не одобряю их, потому что написаны не по моей мысли. Если же за несколько до сего лет писал я к Аполлинарию или к кому другому, то не должно винить меня за сие. Ибо и сам не виню, если из чьих-либо друзей отпал кто в ересь (без сомнения, знаете сих людей, хотя и не называю по имени), потому что каждый умрет в собственном своем грехе.

И это отвечал я теперь на посланную книгу, чтобы сам ты видел истину и привел ее в ясность не желающим содержать истину в неправде. А если должно будет оправдываться мне в обширнейшем виде и по каждому обвинению, то, при Божием содействии, и это сделаю. Ни трех богов не проповедаю я, брат Олимпий, ни с Аполлинарием не имею общения.

Письмо 127 (132). К Аврамию, епископу в Ватнах

Извиняясь, что давно не писал к Аврамию по неизвестности его местопребывания, приветствует с Санктиссимом, как скоро узнал, что Аврамий в Антиохии. (Писано в 373 г).

С осени за все это время не знал я о твоем благоговении, где находишься, а встречал только неверные слухи: одни извещали, что твое благоговение живет в Самосатах, другие – что в деревне, а иные утверждали, что видели тебя около самих Ватн. Поэтому и не писал я к тебе часто, теперь же, узнав, что находишься в Антиохии, в доме досточестнейшего комита Саторнина, охотно дал я письмо возлюбленнейшему и благоговейнейшему брату Санктиссиму сопресвитеру, с которым приветствую любовь твою, прося, где бы ты ни был, помнить паче всего Бога, а потом вспомнить и обо мне, которого издавна благоволил ты полюбить и причислить к самым близким своим.

Письмо 128 (133). К Петру, архиепископу Александрийскому

Приветствуя его со вступлением на архиепископский престол, изъявляет свое желание, чтобы Петр был наследником по св. Афанасии сверх прочего и любви к св. Василию, и усердия ко всему братству. (Писано в 373 г).

Телесную привязанность производят глаза, утверждает же ее долговременная привычка. А истинную любовь образует дар Духа, сочетавающий разлученных дальним расстоянием места и делающий друзей известными друг другу не по телесным чертам, но по душевным свойствам. Сие, конечно, совершила Господня благодать и со мною, даровав мне видеть тебя душевными очами, обнять истинною любовию и прийти с тобою как бы в один состав и в совершенное единство общением в вере. Ибо уверен я, что, будучи питомцем такого мужа и издавна пользовавшись общением с ним, ходишь ты тем же духом и наставлен в тех же догматах благочестия. Потому и приветствую твою досточест-ность и прошу после сего великого мужа сверх прочего наследовать и расположение его ко мне, и как о себе писать к нам по обычаю, так иметь попечение о живущей повсюду братии с тем же сердоболием и с тем же усердием, какие и тот блаженнейший муж имел о всех поистине любящих Бога.

Письмо 129 (134). К Пеонию, пресвитеру

Благодарит за письмо и просит писать чаще, извещает также, что нет у него писцов. (Писано в 373 г).

Сколько обрадовал ты меня письмом, без сомнения, угадываешь по тому самому, о чем писал; так, в письме твоем вполне выказывается чистота сердца, из которого вылились слова сии. Течение воды показывает, где ее источник; а свойством слова изображается породившее его сердце. Поэтому, признаюсь тебе, со мною произошло что-то странное и далеко отступающее от вероятного. Желая непрестанно читать письма твоего совершенства, когда взял я в руки письмо и прочел его, не столько рад был написанному, сколько опечален, рассуждая о потере, какую нес во все время твоего молчания. Но поелику начал ты писать, то не переставай продолжать это. Ибо веселишь меня более, нежели те, которые богатолюбцам посылают большое количество денег. А писцов не оказалось у меня ни одного: ни краснописца, ни скорописца. Кого обучал, одни возвратились к прежнему навыку жизни, а другие отказались от трудов, страдая долговременными недугами.

Письмо 130 (135). К Диодору, пресвитеру Антиохийскому

Дает свой отзыв о двух книгах, сочиненных Диодором; хвалит вторую из них, а по случаю первой делает замечания для пишущих сочинения свои в виде разговоров; надеется, что Диодор продолжит заниматься сочинениями; и, отсылая ему первую книгу, удерживает вторую по неимению скорописца, который бы списал ее. (Писано в 373 г).

Читал я книги, присланные твоею досточестностию. И последняя очень мне понравилась не только по своей краткости (что и естественно было для человека, на все уже ленивого и немощного), но и потому, что богата вместе мыслями, что ясно изложены в ней и возражения противников, и ответы на них; а также простота и неискусственность слога показались мне приличными намерению христианина, который пишет не столько напоказ, сколько для общей пользы.

А первая книга, которая по предмету имеет ту же силу, но прикрашена более пышными выражениями, разнообразными оборотами речи и разговорными красотами слога, как показалось мне, требует много времени на прочтение и мысленного труда, чтобы собрать мысли и удержать их в памяти. Ибо вставленные по местам обвинения противников и похвалы своим, хотя, по-видимому, придают сочинению некоторые разговорные прикрасы, однако же тем, что требуют времени и размышления, прерывают течение мысли и ослабляют силу слова, когда должно ему разить противников.

Без сомнения же, известно твоему тонкому уму, что и из внешних философов, писавших разговоры, Аристотель и Феофраст тотчас приступали к делу, потому что сознавали в себе недостаток Платоновых приятностей; а Платон, владея словом, вместе и с учениями борется, и осмеивает учителей, нападая на дерзость и бесстыдство в Фразимахе, на легкомысленность и изнеженность в Иппии, на высокомерие и заносчивость в Протагоре. Где же вводит в разговор лиц неопределенных качеств, так именами разговаривающих пользуется только для ясности дела, ничего же другого заимствованного от лиц не вносит в содержание, как поступил он в "Законах". Посему и мы, которые не по славолюбию беремся писать, но желаем оставить братиям залог полезного слова, когда выставляем лицо, которое известно всякому по необузданности нрава, должны внести в речь нечто заимствованное от качества лица, если только вообще прилично нам, оставив дело, заниматься осмеянием людей. А если собеседник неопределенного нрава, то эти выходки против лица прерывают связь, но не ведут ни к какому полезному концу.

Это сказал я, желая показать, что не льстецу в руки прислал ты труды свои, но сообщил свои произведения самому искреннему брату. Сказал же не для того, чтобы исправлять написанное, но только в предостережение на будущее время. Ибо, без сомнения, не откажется писать, кто владеет такою способностию и усердием писать, потому что всегда будут люди, доставляющие предметы для сочинения. С меня же достаточно будет читать написанное тобою, а чтобы самому написать что-нибудь, от этого я, можно почти сказать, столько же далек, как и от того, чтобы быть здоровым или иметь хотя малый досуг от дел.

Посылаю теперь с чтецом большую первую книгу, прочитав ее, как мог, а вторую удержал я у себя, намереваясь ее списать, но не имея пока человека, который бы скоро писал. До такой-то бедности дошло завидное состояние каппадокиян!

Письмо 131 (136). К Евсевию, епископу Самосатскому

Описывает болезнь свою, жалуется на упадок церковных дел, изъявляет желание свидеться с Евсевием, чему доселе, кроме собственной болезни, препятствовало и то, что больны были и все, его окружающие. (Писано в 373 г).

В каком положении нашел меня добрый Исаакес, об этом лучше перескажет тебе сам он, хотя и не владеет достаточно языком, чтобы трогательно описать чрезмерность страданий, – так велика была моя болезнь! Но, вероятно, известно это всякому, кто хотя несколько меня знает. Ибо если и тогда как, по-видимому, в добром я здоровье, у меня менее сил, чем у людей, в жизни которых уже отчаялись, то можно по этому судить, каков я был во время болезни. Впрочем (извини горячку, если она шутит), поелику быть нездоровым для меня стало чем-то естественным, то надлежало бы при этой перемене состояния иметь мне самое крепкое здоровье. Но поелику наказание Господне по заслугам моим умножает болезненность мою новыми усугублениями, то вслед за одною немощию получил я другую немощь; почему из всего этого даже ребенку видно, что совершенно необходимо уже мне расстаться с этим покровом, разве только Божие человеколюбие, по долготерпению своему, дав время на покаяние, и теперь, как многократно прежде, освободит и избавит от непреодолимых бедствий. Итак, да будет сие, как угодно Богу и полезно для меня!

А в каком упадке и небрежении дела церковные, потому что ради собственной безопасности не обращаем внимания на дела ближних, не способны видеть даже того, что при общих неудачах гибнет вместе и благосостояние каждого, об этом нужно ли говорить? Особливо нужно ли говорить человеку, который, издалека предусмотрев все в подробности, наперед засвидетельствовал и провозвестил, и сам подвигся, и других возбуждал, то чрез письма, то приходя сам, и чего не делал, чего не говорил? Припоминаем об этом всякий раз, как видим исполнение, но ничем еще не воспользовались. И теперь, если бы не воспротивились мне грехи мои (сперва благоговейнейший и возлюбленнейший брат наш содиакон Евстафий, впав в тяжкую болезнь, продержал меня целые два месяца, пока со дня на день ожидал я его выздоровления; потом занемогли все, со мною бывшие, из которых оставшихся перечислит брат Исаакес, а напоследок сам я одержим был этою болезнию), то давно бы уже был я у твоей досточестности, не для того, чтобы оказать какую-либо пользу общему делу, но чтобы самому приобрести великую выгоду от свидания с тобою. Ибо решился я поставить себя вне стрел по делам церковным, как ничем не защищаемый от нападений, умышляемых противниками. Великая рука Божия для целого мира да спасет тебя, мужественного стража веры, бодрственного предстоятеля Церкви, и да сподобит меня прежде исхода моего свидеться с тобою на пользу душе моей.

Письмо 132 (137). К Антипатру

Извиняется, что не встретил его во время прибытия в Каппадокию, потому что сам лечился теплыми водами; просит исследование дела, касающегося до родственницы его Палладии, отложить до приезда его. (Писано в 373 г).

Теперь, кажется, всего более чувствую утрату, какой подвергаюсь от своей болезни, когда, прилагая попечение о теле, принужден находиться в отсутствии во время прибытия в наше отечество такого мужа. Целый уже месяц лечусь водами самороднотеплы-ми, чтобы получить от сего какую-нибудь пользу. Но понапрасну, видно, тружусь в пустыне или даже многим кажусь достойным смеха, не слушая пословицы, которая говорит, что мертвым не доставит пользы и теплое. Почему даже в таком состоянии намерен я, оставив все, идти к твоему велелепию, чтобы насладиться твоими добротами и с помощию твоего правдолюбия приличным образом устроить домашние свои дела.

Дом почтенной матери нашей Палладии, которую не близость только родства сопрягает со мною, но и доброта нрава со делала для меня второю матерью, – дом этой Палладии есть собственный мой. Итак, поелику близ дома произошло какое-то смятение, прошу твое великодушие отложить ненадолго исследование и подождать моего приезда, не для того, чтобы нарушить справедливость (соглашусь лучше тысячу раз умереть, чем просить такой милости у судии праведного и друга законов), но чтобы ты по устному моему объявлению узнал то, о чем неприлично мне писать. Таким образом и ты сам не погрешишь против истины, и мы не потерпим чего-либо неприятного. Итак, прошу тебя, поелику лицо это находится в безопасности и под военною стражею, оказать мне сию нетрудную и безукоризненную для тебя милость.

Письмо 133 (138). К Евсевию, епископу Самосатскому

Болезнию, которая продолжается уже пятьдесят дней, извиняется в том, что не мог ехать в Сирию, сколько ни желал быть там для совещания с Евсевием о делах; между тем извещает о предложении Евагрия, возвратившегося из Рима, о просьбах жителей Севастии и Иконии, из которых последние просят дать им епископа на место умершего Шавстина. (Писано в 373 г).

В какое, думаешь, состояние пришла душа моя, когда получил я письмо твоего богочестия? Ибо, смотря на расположение, выраженное в письме, устремлялся я тотчас прямо лететь к сириянам; смотря же на телесную немощь, которою был связан, чувствовал, что нет у меня сил не только лететь, но и поворотиться на одре. Пятидесятый день проводил уже я в болезни, когда пришел ко мне возлюбленный и ревностнейший брат наш, содиакон Елпидий. Много изнурен я был горячкою, которая по недостатку питательного для нее вещества, обвившись около сухой этой плоти, как около обожженной светильни, производила сухотку и медлительную болезнь. А потом старая моя рана, поразив собою эту печень, произвела во мне отвращение от пищи, отгнала от очей моих сон, держала меня на пределах между жизнию и смертию, дозволяя жить в той только мере, чтобы чувствовать неприятности жизни. Поэтому-то пользовался я самороднотеплыми водами и принимал некоторые пособия от врачей. Но все преодолело это жестокое зло, которое и перенес бы иной, снискав к тому привычку, но которому противостать, не приготовившись к его нападению, ни в ком недостанет адамантовой твердости. Впрочем, тревожимый им долгое время, никогда не скорбел я так, как теперь, потому что оно воспрепятствовало мне свидеться с истинною твоею любовию. Ибо какого удовольствия лишен я, знаю это сам, хотя в прошлый год краем только перста отведал сладчайшего меда в вашей Церкви.

Но мне и ради других нужных дел надобно было сойтись вместе с твоим богочестием и о многом сообщить тебе, а многому у тебя научиться. Ибо здесь нельзя найти истинной любви. А когда бы и нашел кто человека весьма любящего, то нет никого, кто бы, подобно твоему совершенному благоразумию и той опытности, какую собрал ты в продолжение многих трудов, подъятых для Церквей, мог подать мне совет в предлежащих делах.

Об ином непозволительно и писать, а что с безопасностию можно сказать, состоит в следующем. Пресвитер Евагрий, сын антиохийца Помпийяна, отправившийся некогда на Запад с блаженным Евсевием, возвратился теперь из Рима и просит у меня письма, в котором бы до слова содержалось написанное ими самими (а мое письмо, как не понравившееся тамошним любителям точности, принес он ко мне назад), и просит также поспешить уже отправлением к ним людей достоверных, чтобы и им иметь благовидный предлог к посещению нас. Жители Севастии, единомысленные с нами, обнаружив гнойный струп Евстафиева зловерия, просят у меня какого-либо церковного пособия. Икония, город Писидийский, по древности первый после самого главного, теперь сама управляет частию, составленной из разных уделов, и под смотрение свое получила собственную свою область. Она и меня приглашает для посещения, чтобы дать им епископа. Ибо Фавстин скончался. Поэтому должно ли не медлить рукоположениями вне наших пределов, какой надобно дать ответ жителям Севастии и с каким расположением приняты Евагриевы предложения – обо всем этом нужно мне было спросить твою досточестность при личном с тобою свидании, и всего этого лишен я настоящею болезнию. Итак, если будет кто отправляться к нам вскорости, то благоволи обо всем прислать мне ответы. А если никого не будет, то помолись, чтобы пришло мне на ум то, что было бы угодно Господу. На Соборе же прикажи и меня вспомнить, и сам помолись обо мне, и народ пригласи с собою помолиться, чтобы оставшиеся дни и часы своего пресельничест-ва удостоился я послужить, как благоугодно Господу.

Письмо 134 (139). К жителям Александрии

Изъявляет скорбь свою об открывшемся гонении от еретиков в Александрии и во всем Египте; поощряет жителей Александрии к терпению, и поелику болезнь препятствует самому посетить их, то с письмом сим посылает монаха Евгения для испрошения молитв их о себе и всей Церкви. (Писано в 373 г).

Давно коснулся нас слух о происшедших в Александрии и прочем Египте гонениях и привел души в такое расположение, какое было естественно. Мы рассуждали сами с собою об ухищрении диавола в этой брани: поелику увидел он, что Церковь в гонениях от врагов умножается и более процветает, то переменил свое намерение и уже не въявь воюет, но ставит нам тайные засады, прикрывая злой умысел свой именем, какое все носят, чтобы страдали мы то же, что и отцы наши, но не казались страждущими за Христа, потому что и гонители имеют имя христиан. Рассуждая об этом, долгое время сидели мы, пораженные вестию о случившемся. И действительно, "пошумело во обоих ушесех" (ср.: 1Цар. 3: 11) наших, когда узнали мы о бесстыдной человеконенавистной ереси наших гонителей, которые не уважали ни возраста, ни трудов правительственных, ни любви народной, но предавали мучению и поруганию тела, осуждали на изгнание, расхищали имущество, у кого могли найти, не боясь человеческого осуждения, не имея в виду страшного воздаяния от Праведного Судии. Это поразило нас и едва не лишило употребления рассудка. А к этим рассуждениям присоединилась и та мысль: не совершенно ли оставил Господь Церкви Свои? Не последний ли это час? И не начинается ли этим отступление, чтобы открылся уже беззаконник, "сын погибели, противник и превозносяйся паче всякаго глаголемаго Бога или чтилища" (2Фес. 2: 3–4)?

Впрочем, временное ли это искушение, несите его, добрые Христовы подвижники, совершенному ли расстройству преданы дела, не будем унывать в настоящем, но станем ожидать откровения и явления великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Ибо если вся тварь разорится и изменится образ мира сего, то удивительно ли и нам, составляющим часть твари, пострадать в общем страдании и быть преданными скорбям, какие по мере сил наших посылает на нас Праведный Судия, не оставляя нас "искуситися паче, еже можем", но подавая "со искушением и избытие, яко возмощи понести" (ср.: 1Кор. 10: 13)? Ожидают нас, братия, венцы мученические; готовы лики исповедников простереть к вам руки и принять вас в число свое. Припомните древних святых: никто из них не сподобился венцов терпения, роскошествуя и принимая ласкательства, но все, пережигаемые великими скорбями, показали опыты терпения. Одни "руганием и ранами искушения прияша, другие претрени быша, иные же убийством меча умроша" (ср.: Евр. 11: 36–37). Вот похвалы святых! Блажен, кто удостоился страданий за Христа, но блаженнее, кто воспреизбыточествовал страданиями, потому что "недостойны страсти нынешняго времени к хотящей славе явитися в нас" (Рим. 8: 18).

Поэтому если бы возможно было самому мне быть у вас, то ничего не предпочел бы свиданию с вами, чтобы увидеть и обнять подвижников Христовых, приобщиться молитв и духовных в вас дарований. Но поелику тело у меня изнурено продолжительною болезнию, так что не могу сойти с постели, и много у меня подстерегающих врагов, которые, как хищные волки, высматривают время, когда можно им расхитить овец Христовых, то доведен я необходимостию посетить вас письмом, прося прежде всего творить о мне прилежные моления, да удостоюсь по крайней мере оставшиеся дни и часы служить Господу по Евангелию Царствия, а потом прося также извинить мое отсутствие и это замедление письма. Ибо с трудом нашел я человека, который бы мог послужить моему желанию, разумею же сына нашего, монаха Евгения, с которым прошу вас помолиться о мне и о всей Церкви и отписать мне о своих делах, чтобы, зная оные, быть мне благодушнее.

Письмо 135 (140). К Антиохийской Церкви

По телесной немощи будучи не в состоянии посетить антиохиян, утешает их в скорбях и побуждает к терпению; излагает никейское исповедание веры, присовокупляя против духоборцев учение о Духе Святом, что естество Его не тварное и не рабское. (Писано в 373 г).

"Кто даст ми криле яко голубине, и полещу" к вам "и почию" (ср.: Пс. 54: 7) желанием, какое имею свидеться с вашею любовию? Но теперь не только нет у меня крыльев, а и самое тело, издавна утружденное долговременным недугом, совершенно сокрушено ныне непрерывными скорбями. Ибо у кого такая адамантовая душа, кто в такой степени совершенно несострадателен и жесток, что, слыша повсюду обращаемые к нам стенания, как будто какой-то лик сетующих оглашает нас общим и единогласным плачем, не пострадал бы в душе, не преклонился до земли и не истаял совершенно от таких безмерных попечений? Но Свя-тый Бог силен избавить нас от затруднений и даровать некоторое отдохновение после долговременных трудов. Потому желаю, чтобы и вы имели то же утешение и, увеселяя себя надеждою утешения, с терпением переносили болезненное чувство настоящих скорбей. Ибо несем ли мы наказания за грехи, то казней сих достаточно уже к отвращению от нас гнева Божия; призываемся ли сими искушениями к подвигам благочестия, то праведный Законоположник не попустит нам "искуситися паче, еже можем понести" (ср.: 1Кор. 10: 13), но за подъятые труды воздаст нам венец терпения и упования на Него. Посему да не изнеможем, вступив в подвиг благочестия, и заслуженного трудами да не погубим отчаянием. Ибо не один мужественный поступок и не кратковременный труд показывает твердость души, но Испытующий сердца наши хочет, чтобы по долговременном и усильном испытании оказались мы достойными венцов правды. Только да сохранится мысль наша неослабною, да соблюдется непоколебимым утверждение веры во Христа: и скоро приидет Помощник наш, приидет и не умедлит. Ибо "ожидай печали на печаль, надежды к надежди, еще мало, еще мало" (ср.: Ис. 28: 10). Так Дух Святый ободряет питомцев Своих обетованием будущего. Ибо надежда – после скорбей; но уповаемое невдалеке. Если бы кто наименовал целую жизнь человеческую, то и это, конечно, весьма малое протяжение в сравнении с тем нескончаемым веком, который служит целию наших упований.

Веру же приемлем не иными вновь при нас уже написанную, не смеем и сами преподавать порождений своего ума, чтобы глаголов благочестия не соделать человеческими, но чему научены от святых отцов, то и возвещаем вопрошающим нас. Итак, со времен отцов водворена в Церкви нашей вера, написанная святыми отцами, собравшимися в Никее. Хотя думаю, что она и у вас во устах, однако же, чтобы не быть осужденным в лености, не отказываюсь начертать в письме сем самые речения. Вот они.

"Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, то есть от сущности Отчей, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, единосущного Отцу, чрез Которого пришло в бытие все, что на небе и что на земле. Для нас, человеков, и для нашего спасения сошедшего, воплотившегося, вочеловечившегося, пострадавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса, грядущего судить живых и мертвых. И в Духа Святаго. А кто говорит, что было, когда Сын не был, и прежде, нежели родился Он, не был, и произошел из не сущих, или кто утверждает, что Сын Божий от другой ипостаси или сущности, или изменяем, или переиначиваем, таковых Кафолическая [36] и Апостольская Церковь предает проклятию". Сему веруем. Поелику же учение о Святом Духе отцами не определено, потому что тогда не появлялись еще духоборцы, то умолчали они, что надобно предавать проклятию утверждающих о Духе Святом, будто бы Он есть тварного и рабского естества. Ибо в Божественной и Блаженной Троице совершенно ничего нет тварного.

Примечание

36. В издании 1911 г.: "повсемственная". – Ред.

Письмо 136 (141). К Евсевию, епископу Самосатскому

Пред Евсевием, который в одном письме выговаривал св. Василию, что не был у него на Соборе, а в другом убеждал не оставлять в пренебрежении дел церковных, оправдывается, что не был у него по болезни, а дела церковные не имеют успеха не по его вине, но потому, что епископы, состоящие с ним в общении, ни в чем ему не вспомоществуют. (Писано в 373 г).

Два уже письма получил я от твоего богомудрого и совершенного благоразумия: одно из них ясно изобразило мне, как ожидал меня народ, управляемый твоим преподобием, и сколько огорчил я, не явившись на Священнейший Собор, а другое, посланное раньше, как заключаю по содержанию, но мне отданное после, содержит в себе учение, приличное тебе и необходимое для меня, а именно: не оставлять в небрежении Церквей Божиих и не делать противникам постепенных уступок в делах, отчего их сторона возрастет, а наша умалится. И кажется, отвечал я на оба письма; впрочем, поелику неизвестно, сохранены ли ответы мои теми, кому дано было это поручение, и теперь оправдываюсь в том же.

И в извинение, почему не был у вас, представляю самый верный предлог: о сем, думаю, дошел слух и до твоего преподобия, а именно, что я одержим был болезнию, которая доводила меня до врат смерти. Даже и теперь еще, когда извещаю тебя об этом, пишу, нося остатки болезни, и она такова, что для иного была бы нестерпимою болезнию.

А в ответ на то, что не по моей беспечности церковные дела выданы противникам, да будет известно твоему благочестию, что епископы, состоящие со мною в общении, по лености ли, по подозрительности ли и неискреннему расположению ко мне, или по внушаемому диаволом противлению благим действиям не хотят вспомоществовать мне. Но по видимости, точно, нас стало много между собою по присоединении к нам и превосходного Воспория, на самом же деле не помогают мне ни в чем самонужнейшем, почему неприятности сии самою большею частию препятствуют мне в поправлении своего здоровья, потому что недуги мои от сильной печали непрестанно возвращаются. Что же могу сделать один, когда и церковные правила, как сам знаешь, не дозволяют одному таких распоряжений? Впрочем, каких средств не испытывал я! О каком суде не напоминал им в письмах и при свидании! Ибо приходили они в город ко мне по слуху о моей смерти. Поелику же угодно было Богу, чтобы нашли они меня в живых, то поговорил я с ними, как следовало. И в моем присутствии чувствуют они стыд свой и обещают все должное; но, расставшись со мною, опять возвращаются в прежнее свое расположение. Вот каковы и для меня последствия общего состояния дел, потому что Господь видимым образом оставляет нас, в которых "от преумножения беззакония изсякла любовь" (ср.: Мф. 24: 12). Но против всего этого да будет для нас достаточною твоя великая и действенная к Богу молитва. Может быть, и мы или сделаемся сколько-нибудь полезными для дел, или, и не успев в том, о чем стараемся, избегнем осуждения.

Письмо 137 (142). К сборщику общественных денег при областных правителях

Просит сего чиновника освободить от общественных повинностей богадельни. (Писано в 373 г).

На Собор блаженного мученика Евпсихия собрал я всех бра-тий наших хорепископов, чтобы сделать их известными твоей досточестности. Но поелику ты не был, то необходимо стало представить их твоему совершенству при письмах. Итак, потрудись узнать сего брата, который по страху Божию заслуживает доверие твоего благоразумия. А что доносит твоему благому изволению по делу бедных, соблаговоли и ему поверить, как говорящему правду, и утесненным оказать возможное вспомоществование. Без сомнения же, соблаговолишь посетить и богадельню подведомственного ему округа и вовсе освободить ее от налогов. Это угодно уже и твоему товарищу, то есть чтобы небольшое достояние бедных оставить свободным от общественных повинностей.

Письмо 138 (143). К другому сборщику общественных денег

Просит о вспоможении бедным. (Писано в 373 г).

Если бы самому мне можно было прийти к твоей досточестности, то, без сомнения, лично донес бы тебе, о чем намерен, и заступился бы за утесненных. Но поелику отвлекают меня и телесная немощь, и недосуги по делам, то вместо себя представляю тебе этого брата хорепископа, чтобы ты, искренно вняв ему, употребил его себе в советники, потому что он способен посоветовать в делах правдолюбиво и разумно. Ибо когда соблаговолишь увидеть состоящую под смотрением его богадельню (а я уверен, что взглянешь на нее и не пройдешь мимо, потому что ты не несведущ в сем деле, но, как пересказывал мне некто, и сам в Амасии содержишь, чем Господь тебе послал); итак, когда увидишь эту богадельню, снабди ее всем потребным. Ибо товарищ твой обещал уже мне оказать некоторое человеколюбие к богадельням. Говорю же сие не для того, чтобы ты подражал кому другому (ибо тебе в добрых делах свойственно самому быть руководителем других), но чтобы знать тебе, что в рассуждении того же самого послушались меня другие.

Письмо 139 (144). К одному из начальников

Такой же льготы просит, как и в двух предыдущих письмах. (Писано в 373 г).

Без сомнения, знаешь ты сего человека вследствие свидания с ним в городе; впрочем, представляю его тебе, одобряя и в письме, что во многом при твоих занятиях будет полезен для тебя как человек, способный разумно и осмотрительно представить, что надобно делать. А о чем говорил ты мне на ухо, это теперь время исполнить въявь, как скоро упомянутый выше брат изобразит тебе дело о бедных.

Письмо 140 (145). К Евсевию, епископу Самосатскому

Объявляет свое желание, чтобы Евсевий, несмотря на множество дел и на все затруднения, посетил Кесарийскую Церковь еще при жизни св. Василия, как обещал и в прошлом году. (Писано в 373 г).

Знаю бесчисленные труды твои, какие подъял ты ради Церквей Божиих; небезызвестно мне и множество дел, которыми занят ты, управляя не с небрежностию, но по воле Господней. Представляю себе и вашего соседа, который вас, как птиц, кроющихся от орла, приводит каждого в необходимость не отходить далеко от своего крова. Все это не скрыто от меня. Но желание стремительно заставляет надеяться на то, чего едва ли получишь, и браться за невозможное; лучше же сказать, упование на Господа сильнее всего. Ибо не по безрассудной прихоти, но с крепкою верою ожидаю, что откроются способы выйти из этой запутанности, что удобно преодолеешь все препятствия, и ты увидишь любимейшую из Церквей, а равно и она тебя увидит; а для нее предпочтительнее всех благ взглянуть на лицо твое и послушать гласа твоего. Итак, не сделай надежд ее напрасными. И прошлого года, когда, возвращаясь из Сирии, принес я это обещание, какое сам получил, сколько, думаешь, восхитил ее надеждами? Не отлагай же, чудный муж, ее посещения до другого времени; хотя и всегда можно ее видеть, однако же не вместе со мною, которого болезнь нудит уже оставить эту многоболезненную жизнь.

Письмо 141 (146). К Антиоху

Благодаря за собственноручное приветствие, взаимно приветствует и советует заботиться о душевном спасении. (Писано в 373 г).

Не могу укорить тебя леностию или беспечностию за то, что молчал, когда открывался случай писать. Ибо приветствие, присланное твоею почтенною рукою, ценою дороже многих писем. Потому и взаимно тебя приветствую, и прошу ревностно: позаботься о душевном спасении, все плотские страсти обуздывая разумом и в душе своей, как бы в святейшем каком храме, имея навсегда водруженную мысль о Боге; а при всяком деле и при всяком слове воображай пред очами Судилище Христово, чтобы все частные действия, собранные на это строгое и страшное испытание, в день воздаяния принесли славу тебе, удостоенному похвал пред всею тварию. Если же сам этот великий муж предпримет путь до нас, то немалое будет удовольствие вместе с ним и тебя увидеть нам у себя.

Письмо 142 (147). К Авургию

Просит вступиться в положение Максима, который был правителем Каппадокии и потом лишен всего, ничем не заслужив такого бедствия. (Писано в 373 г).

Доселе почитал я басней написанное Омиром, когда читал вторую часть его творения, в которой пересказывает бедствия Одиссея. Но что казалось дотоле баснословным и невероятным, научило меня признавать это весьма вероятным странные похождения превосходнейшего во всем Максима. И Максим был правителем немаловажного народа, подобно как Одиссей вождем кефаллинян. И тот, везя с собой много денег, возвратился нагим; и этого бедствие довело до того, что был он в опасности явиться домой в чужом рубище. И подвергся этому, раздражив, может быть, против себя лестригонов и встретившись со Скиллой, которая в женском образе имеет бесчеловечие и свирепость пса. Итак, поелику едва мог он спастись от этой неизбежной волны, то чрез меня просит тебя: благоволи уважить общую природу и, поскорбев о незаслуженных бедствиях, не оставь в молчании случившегося с ним, но доведи сие до сведения людей сильных, чтобы прежде всего оказано ему было пособие к отражению замышленного нападения; а если сего не будет сделано, то разглашено было намерение надругавшегося над ним. Для обиженного достаточное утешение и одно обнаружение лукавства злоумышляющих на него.

Письмо 143 (148). К Траяну

Описывает бедствия, постигшие Максима, и просит ему покровительства в суде. (Писано в 373 г).

Утесненным приносит великое утешение, если имеют возможность оплакать свои бедствия, и особливо когда встречают людей, которые по правоте своих нравов могут оказать сострадание скорбящим. Почему и почтеннейший брат Максим, бывший начальником в нашем отечестве, претерпев, чего не терпел еще никто из людей, лишившись своего имущества, какое было после отца и какое собрано прежними трудами, и во время скитаний своих туда и сюда испытав тысячи телесных лишений, не спасши от поругания и самих прав гражданства, для поддержания которых люди свободные не щадят никакого труда, много жаловался мне на постигшие его бедствия и чрез меня пожелал в краткости сообщить и тебе илиаду своих злоключений. Поелику же не мог я другим образом уменьшить сколько-нибудь его несчастий, то с готовностию предложил ему эту милость, то есть из многого, что слышал от него, пересказать твоей чинности немногое, потому что и сам он, как показалось мне, стыдился подробно описывать свои приключения. Ибо что было с ним, то доказывает, что обидевший его человек – злой, а вместе и потерпевшего обиду представляет человеком действительно весьма жалким, потому что это самое – впасть в попущенные Богом несчастия, по-видимому, служит некоторым доказательством, что человек предан сим страданиям. Но достаточным будет для него утешением в постигшем его горе, если воззришь на него благосклонным оком и прострешь даже и до него ту преизобильную милость, которой не могут истощить все, ею пользующиеся (разумею милость твоей снисходительности). А что и в судах твое влияние будет для него великим пособием к тому, чтоб одержать верх, в этом все мы твердо уверены. Всех же более уверен он сам, испросивший у меня письмо, от которого надеется себе пользы; и я желал бы увидеть, что он вместе с другими, как только может, велегласно восхвалит твою степенность.

Письмо 144 (149). К Траяну

Снова просит покровительства Максиму, потому что после бедствий, которые Траян поверял собственными глазами, Максим претерпел новые ужаснейшие притеснения от того, кому он отдан во власть. (Писано в 373 г).

Сам ты поверял своими глазами злострадание Максима, человека прежде знаменитого, а теперь из всех самого жалкого, бывшего начальником в нашем отечестве. Лучше бы ему никогда не начальствовать! Ибо многие, думаю, станут бегать начальствования над народами, если должность правителя будет иметь такой конец. Поэтому нужно ли все, что я видел и что слышал, подробно пересказывать человеку, который по великой остроте ума способен по немногим поступкам угадывать и остальное? Впрочем, и пересказав это, может быть, не покажусь для тебя дошедшим до излишества, потому что, кроме многих и ужасных дерзостей, какие вытерпел он до твоего прибытия, то, что было с ним после, заставляет предшествовавшее почитать еще делом человеколюбия. Так много обид, убытка и мучений самому телу заключало в себе то, что впоследствии придумано против него человеком, у которого он во власти. И теперь приходит к нам под прикрытием воинов, чтобы довершить здесь остаток своих бедствий, если только ты не соблаговолишь прикрыть угнетенного своей мощной рукой. Почему, хотя знаю, что вдаюсь в излишество, твою доброту убеждая к человеколюбию, однако же, поелику хочу стать полезным для сего человека, умоляю твое велелепие к врожденной в тебе ревности о благе присовокупить нечто и ради меня, чтобы ясно увидел он пользу моего о нем ходатайства.

Письмо 145 (150). К Амфилохию, от имени Ираклида

Ираклид оправдывается пред Амфилохием в том, что не удалился с ним в пустыню, хотя обещался вместе работать Богу; пересказывает беседу свою со св. Василием в богадельне близ Кесарии о нестяжательности; заключает желанием, чтоб Амфилохий сам пришел к св. Василию, потому что лучше его слушать, нежели скитаться в пустыне. (Писано в 373 г).

Помню, о чем мы с тобою разговаривали однажды между собою; не забыл и что сам я говорил, и что слышал от твоего благородства; и теперь не держит уже меня жизнь общественная. Хотя в сердце я тот же и не совлекся ветхого человека, по крайней мере по наружности и по тому, что далеко себя держу от дел житейских, кажется уже, что будто вступил на путь жизни по Христу. Но, подобно собирающимся пуститься в море, сижу сам с собою, смотря в будущее. Ибо мореходцам для благополучного плавания нужны ветры, а нам нужен человек, который бы руководил и безопасно переправил нас по соленым волнам жизни. Собственно для меня, как рассуждаю, нужны, во-первых, узда для юности и потом побуждения на поприще благочестия. А это может доставить такой разум, который то удерживает, что во мне есть бесчинного, то возбуждает, что в душе есть медлительного. Еще нужны мне и другие пособия, чтобы смывать с себя нечистоты, в какие вдаюсь по привычке. Ибо мы, как знаем, с давнего времени привыкли к торжищу, небережливы на слова и неосторожно обращаемся с представлениями, какие в ум влагает лукавый, поддаемся честолюбию и нелегко оставляем высокие о себе мысли. Для этого, как рассуждаю, надобен мне великий и опытный учитель. Сверх того и очистить душевное око, чтобы, сняв, подобно какому-то гною, всякое омрачение, производимое невежеством, мог я взирать на красоту Божией славы, – почитаю делом, стоящим немалого труда и приносящим немаловажную пользу. А твердо знаю, что и твоя ученость видит это же и желает, чтобы был человек для вспомоществования в этом. И если даст когда Бог сойтись вместе с твоей чинностию, конечно, еще больше узнаю, о чем мне надобно позаботиться. Ибо теперь, по великому своему неведению, не могу знать и того, в чем у меня недостаток. Знаю только, что не раскаиваюсь в первом стремлении и не ослабевает душа моя в намерении жить по Богу, в рассуждении чего беспокоился ты обо мне, поступая прекрасно и свойственным тебе образом, чтобы, обратившись вспять, не сделался я сланым столпом, чему, как слышу, подверглась одна жена (см.: Быт. 19: 26). Но еще и внешние власти удерживают меня, и начальники ищут, как воина-беглеца. А всего более удерживает меня собственное мое сердце, свидетельствуя о себе то, что сказано уже мною.

Поелику же напоминал ты об условиях и обещался принести на меня жалобу, то сим, при всей моей грусти, заставил ты меня смеяться тому, что все еще ты ритор и не оставляешь привычки постращать. Ибо я, если не вовсе погрешаю против истины, как человек неученый, думаю так, что один путь, ведущий ко Господу; и все, которые идут к Нему, сопутствуют друг другу и соблюдают одно условие жизни. Поэтому куда же мне уйти так, чтобы можно было разлучиться с тобою и не вместе жить, не вместе работать Богу, к Которому сообща мы прибегли? Хотя тела наши будут разделены местом, но око Божие, без сомнения, увидит обоих нас вместе, если только и моя жизнь достойна того, чтобы взирали на нее очи Божии: ибо читал я где-то в псалмах, что "очи Господни на праведныя" (Пс. 33: 16). Желаю я, правда, с тобою и со всяким, кто избрал для себя то же, что и ты, быть вместе и телом, желаю всякую ночь и всякий день пред Отцем нашим Небесным преклонять колена с тобою и со всяким другим, кто достойно призывает Бога, потому что общение в молитвах, как знаю, приносит великую пользу. Но что если придется мне необходимо лгать всякий раз, как ни случится воздохнуть, лежа в другом углу? Не могу спорить против сказанного тобой и сам себя обвиняю уже во лжи, если, по старому равнодушию, выговорил что-нибудь такое, что делает меня подлежащим осуждению во лжи.

А когда был я близ Кесарии, чтобы получить сведения о делах, не решившись проходить самим городом, укрылся в ближайшей богадельне, чтобы там узнать, о чем мне хотелось. Потом, когда по обычаю прибыл боголюбивейший епископ, я донес ему обо всем по приказанию твоей учености. И что отвечал он мне, сие и в памяти моей не могло сохраниться, и превзошло бы меру письма. Если же сказать кратко, то в рассуждении нестяжательности назначил он ту меру, что каждый должен ограничиваться в приобретении собственности последним хитоном. И представил мне доказательства из Евангелия – одно из слов Иоанна Крестителя: "имеяй две ризе, да подаст неимущему" (Лк. 3: 11), другое – из запрещения Господня ученикам иметь две ризы (см.: Мф. 10: 10). А к этому присовокупил еще: "аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое и даждь нищим" (Мф. 19: 21). Говорил также, что сюда относится и притча о бисере: потому что купец, "обрет... многоценен бисер, шед продаде вся, елика имяше, и купи его" (Мф. 13: 46). Присовокупил же к сему, что не на себя должно брать раздаяние имения, но поручить тому, на кого возложено распоряжаться делами бедных. И сие подтвердил местом из Деяний, что, продавая имения свои и принося, "полагаху при ногах Апостол", и ими "даяшеся коемуждо, его же аще кто требоваше" (ср.: Деян. 4: 35). Ибо, говорил он, нужна опытность, чтобы различить истинно нуждающегося и просящего по любостяжательности. И кто дает угнетенному бедностию, тот дает Господу и от Него получит награду; а кто ссужает всякого мимоходящего, тот бросает псу, который докучает своею безотвязностию, но не возбуждает жалости своей нищетою.

А того, как надобно нам проводить каждый день жизни, немного коснулся словом и не как требовала важность предмета. Впрочем, желал бы я, чтоб поучился ты у него самого, потому что неблагоразумно было бы мне портить точность его уроков, но желательно было бы мне быть у него вместе с тобою, чтобы ты и сказанное удержал в памяти вполне, и своим разумением доискался до прочего. Ибо из многого, мною сказанного, помню то, что учение о том, как надобно жить христианину, не столько требует словесного наставления, сколько ежедневного примера. И знаю, что если бы не удерживали тебя эти узы – услуживать отцовой старости, то и сам ты не предпочел бы ничего другого свиданию с епископом, и мне не стал бы советовать, чтобы, оставив его, скитался я по пустыне, потому что пещеры и утесы еще подождут нас, а польза, доставляемая сими мужами, не всегда бывает при нас. Поэтому, если дашь место моему совету, то настроишь отца, чтобы дозволил тебе оставить его ненадолго и свидеться с человеком, который много знает и из опыта других, и по собственному разумению и способен передать сие тем, кто придет к нему.

Письмо 146 (151). К Евстафию, первому врачу

Убедительно просит его чаще писать; о поступке отступивших от общения с епископом своим Евстафием выражается, что он для него прискорбен, однако же должен быть терпим по необходимости. (Писано в 373 г).

Ежели есть какая польза от моих писем, то не опускай ни одного случая писать ко мне и побуждать меня, чтобы я писал. Ибо сам я приметным образом делаюсь веселее, когда читаю письма мужей рассудительных. А находите ли вы у меня что-либо достойное внимания, знать это лучше вам, читающим мои письма. Поэтому если бы не отвлекало меня множество дел, то не удержался бы от удовольствия писать непрестанно. Но у вас меньше забот; потому, когда только можно, услаждайте меня письмами. Говорят, что и колодцы, если из них черпают, делаются лучшими.

И твои увещания, заимствованные из врачебной науки, пропадают, видно, даром, не потому что я применяю нож, но потому, что сделавшееся ни к чему негодным само собою отпадает. "Вот изречение стоика: "поелику", – говорит, – дела не делаются, как мне хочется, то хочу так, как делаются". А я, хотя не согласен соображать волю свою с течением дел, однако же не одобряю, если кто делает что-нибудь необходимое и не по воле. Ибо и у вас, врачей, нет необходимости жечь больного или причинять ему другую какую боль, однако же нередко соглашаетесь на сие, видя трудное страдание больного. И мореходцы не добровольно выбрасывают свою поклажу, но, чтобы избежать кораблекрушения, берутся за сию меру, жизнь в бедности предпочитая смерти.

Поэтому и обо мне так думай, что хотя болезненно и с тысячами жалоб переношу разлуку с оставляющими нас, однако же переношу, потому что для любителей истины всего предпочтительнее Бог и упование на Него.

Письмо 147 (152). К Виктору, военачальнику

Извиняясь, что не писал доселе, обещается писать впредь смело и благодарит за попечение о Церкви. (Писано около 373 г).

Если б не писал я к кому другому, то, может быть, справедливо подвергся бы обвинению в нерадении или забвении. Но как забыть тебя, чье имя повторяется всеми людьми? Как стать невнимательным к тому, кто едва почти не всех в мире превзошел высотою своего чина? Но причина моего молчания явна: я боялся обеспокоить такого мужа. Если же к прочим своим доблестям присоединил ты и это, что не только принимаешь присылаемые к тебе письма, но требуешь и тех, которые не были присланы, то вот смело теперь пишу, и впредь буду писать, моля Святаго Бога вознаградить тебя за честь, оказываемую мне. А в рассуждении Церкви предупредил ты мои просьбы, сделав все, чего бы мог я пожелать. Делаешь же, не людям угождая, но почтившему тебя Богу, Который одни блага даровал тебе в настоящей жизни, а другие дарует в будущем веке за то, что идешь путем Его, держась истины и от начала до конца соблюдая сердце неуклонным в правоте веры.

Письмо 148 (153). К Виктору, бывшему консулу

Благодарит за памятование о нем, за продолжение любви, не уменьшаемой по причине клевет, а также за честь, что соблаговолил писать к нему. (Писано около 373 г).

Всякий раз, как случается мне читать письма твоей чинности, приношу благодарение Богу, что и продолжаешь помнить обо мне, и, несмотря ни на какую клевету, не уменьшаешь любви, которую по самому правдолюбивому суждению или по доброй привычке однажды решился ко мне возыметь. Посему молю Святаго Бога, чтобы и ты пребывал в подобном ко мне расположении, и я достоин был той чести, какою почтил ты меня в письме своем.

Письмо 149 (154). К Асхолию, епископу Фессалоникийскому

Благодарит Асхолия за начатую им со св. Василием переписку, которую и просит продолжать; изъявляет благодарность Евфимию, доставившему письмо, и просит ему молитв Асхолиевых. (Писано в 376 г).

Прекрасно ты сделал и по закону духовной любви, начав переписку со мной и добрым примером возбудив и меня к подобной ревности. Ибо мирской дружбе нужны глаза и свидание, потому что сим полагается начало к привычке, умеющие же любить духовно не прибегают к плоти для снискания дружбы, но общением веры приводятся к духовному союзу. Посему благодарение Господу, утешившему сердца наши и показавшему, что не во всех еще иссякла любовь, но по местам есть во Вселенной люди, которые показывают в себе черты ученичества Христова! И потому мне кажется, что поступок ваш уподобляется звездам, которые в облачную ночь то там, то здесь просвечивают в разных частях неба и в которых как светлость их приятна, так еще приятнее неожиданность появления. Подобны и вы – светила Церквей, которых очень немного и легко перечесть при этом плачевном состоянии дел, но которые, являясь нам в безлунную ночь, сверх привлекательности ваших добродетелей, вожделенны еще и своею неожиданностию. Расположение же твое достаточно известным сделалось мне из письма. Хотя невелико оно по числу слогов, однако же правотою мысли достаточно обнаружило мне твое намерение. Ибо твое усердие к блаженнейшему Афанасию служит самым явным доказательством, что имеешь здравый взгляд на дела большой важности. За удовольствие, доставленное письмом, обязан я великою благодарностию досточестнейшему сыну нашему Евфимию, и сам молю, чтобы ему была всякая помощь от Святаго, и тебя прошу помолиться со мною, чтобы вскоре увидеть нам возвращение его вместе с благочиннейшей его супругою, дочерию нашей о Господе. Но и сам позволь попросить тебя: не ограничь одним началом нашего веселия, но, при всяком открывающемся случае писать, частым собеседованием возвращай любовь свою ко мне, а равно извещай о Церквах, которые у вас, как продолжается в них согласие. Помолись и о здешних Церквах, чтобы и у нас настала великая тишина и Господь наш запретил ветру и морю.

Письмо 150 (155). К Сорану

Отвечает на жалобы родственника своего Сорана, начальника Скифии, уверяя, что содержит его в своей памяти; оправдывает в каком-то деле себя и хорепископа; просит продолжать вспомоществование гонимым за имя Христово и присылать в отечество мощи мучеников. (Писано в 373 г).

Затрудняюсь оправдываться во многих обвинениях, изображенных в письме первом и единственном, какое благоволило прислать ко мне твое благородство; затрудняюсь не по оскудению в правде, но потому что, по множеству вменяемого мне, трудно сделать предпочтение важнейшему и определить, с чего должно начать мне сперва уврачевание. Или, может быть, держась того порядка, в каком писано, должно отвечать на каждое, одно за другим, обвинение? Об отправляющихся отсюда в Скифию доселе не знал я, даже не предуведомили меня и о тех, которые от тебя из дома, чтобы мог я с ними сказать тебе слово, хотя положено мною употреблять великое старание, чтобы при каждом случае приветствовать твою досточестность. А забыть тебя в молитвах невозможно, разве забуду скорее дело свое, на которое поставил меня Господь. Ибо, будучи верным благодати Божией, конечно, помнишь церковные возглашения, помнишь, что молимся о братиях, находящихся в отшествии, совершаем также молитвы в Святой Церкви о включенных в воинские списки, об исповедующих с дерзновением имя Господне и о показавших духовные плоды, а, без сомнения, в числе многих из них или и наряду со всеми, как думаю, включается и твоя досточестность. Да и собственно о тебе как могу забыть, имея перед собой так много побуждающих к напоминанию: такую сестру, таких племянников, родство столько доброе, так меня любящее, дом, домашних друзей, по которым и нехотя необходимо вспомнишь о добром твоем изволении? А в рассуждении дела сего брат этот не сделал мне ничего оскорбительного, и мною не произнесено никакого решения, вредного ему. Поэтому неудовольствие свое обрати на пересказавших ложно, освободив от всякого упрека хорепископа и меня. Если же этот досужий человек заводит для упражнения тяжбу, то есть народные судилища и законы, то прошу вас нимало на сие не жаловаться; а ты, что ни делаешь доброго, сам себе собираешь сокровище, и какое упокоение доставляешь гонимым за имя Господне, такое же и себе уготовляешь в день мздовоздаяния. Хорошо же сделаешь, если перешлешь в отечество и останки мучеников, ежели только, как писал ко мне, тамошнее гонение и ныне творит мучеников Господу.

Письмо 151 (156). К Евагрию, пресвитеру

Хвалит Евагрия за попечение о мире, от которого и сам не отказывается, хотя не берет на себя исполнения сего дела, потому что оно выше сил его, требует долговременных усилий, и не одного человека, притом принадлежит собственно Мелетию, архиепископу Антиохийскому, с которым он не может видеться, но к которому писать не отказывается, несмотря на то, что письмо его не может иметь важных последствий. Уверяет о себе, что ни с кем не имеет частных ссор; дивится, почему Евагрий не в общении с Дорофеем; извещает, что нет у него человека для отправления в Рим. (Писано в 373 г).

Столько далек я от того, чтобы скучать длиннотою писем, что это письмо от удовольствия при чтении его показалось мне даже коротким. Ибо что приятнее для слуха имени мира? Или что священнолепнее и наиболее угодно Господу, как входить в совещание о подобных предметах? Поэтому тебе, принявшему такое прекрасное намерение и так ревностно принявшемуся за дело самое блаженное, да воздаст Господь награду, обещанную миротворцам. А о нас, честная глава, разумей так: что касается до желания и молитв о том, чтобы увидеть некогда день, в который все составят одно собрание, не разделяясь между собою мнениями, то в усердии сем никому не уступим первенства. Ибо подлинно были бы мы безрассуднейшие из всех людей, если б радовались разделениям и сечениям в Церквах и союза между членами Тела Христова не почитали величайшим из благ. Впрочем, сколько есть в нас желания, столько, да будет тебе известно, недостает у нас сил. Небезызвестно твоему совершенному благоразумию, что болезни, усиленные временем, для исправления своего прежде всего требуют времени, а потом сильного и напряженного действования, если кто хочет дойти до самой глубины, чтобы с корнем истребить недуги в страждущих. Но ты знаешь, что говорю, и, если должно сказать яснее, не побоюсь сего. Укорененного в душах долговременным обычаем самолюбия не могут истребить ни один человек, ни одно письмо, ни краткое время. Ибо невозможно совершенное истребление подозрений и споров, производимых противоречиями, без какого-нибудь достоверного посредника в примирении. Если бы преизливалась на меня благодать и был я силен словом, делом и духовными дарованиями постыдить противников, то надлежало бы мне отважиться на такое дело.

Но, может быть, и тогда не присоветовал бы ты одному мне приступить к исправлению, потому что, по благодати Божией, есть епископ, которому преимущественно принадлежит попечение о Церкви. Но и он ко мне прийти не может, и мне отправляться к нему теперь зимою неудобно, или, лучше сказать, вовсе невозможно, не только потому, что тело у меня по причине долговременной болезни отказалось служить, но и потому, что переправы чрез Армянские горы в скором времени сделаются непроходимыми даже для людей, по летам весьма крепких.

Не откажусь же объяснить ему дело в письме. Впрочем, не ожидаю, чтобы от письма вышло что-нибудь важное, гадая о сем по строгой точности этого человека и по самому свойству писем, потому что пересылаемое слово, как обыкновенно, не может решительно убедить. Ибо многое надобно высказывать, многое, напротив, выслушивать, решать встречающиеся недоумения и на место сего ставить что-нибудь твердое; а ничего такого не может сделать слово, в письме брошенное на бумагу бездейственным и безжизненным. Однако же, как сказал я, не поленюсь написать.

Знай же, истинно благоговейнейший и превозлюбленный мной брат, что у меня, по милости Божией, ни с кем нет частной ссоры. Ибо не знаю, чтобы любопытствовал я о тех винах, какие на каждом есть или взводятся на него. Почему вам следует обращать внимание на мою мысль как на мысль человека, который не способен делать что-либо по пристрастию и не предубежден к оклеветанию кого-нибудь; только было бы благоволение Господне и все делалось у нас по-церковному и в порядке.

Но опечалил меня возлюбленный сын наш, содиакон Дорофей, известив о твоем благоговении, что усомнился ты участвовать с ним в общении. Впрочем, сколько припоминаю, у нас с тобою не было речи о чем-либо подобном.

Послать на Запад мне совершенно невозможно, потому что никого не имею, способного к сему служению. Если же кто из ваших братии берется взять на себя этот труд ради Церквей, то, конечно, знает он, к кому и с какою целью отправляется, от кого и какими должен запастись в дорогу письмами. А посмотрев вокруг себя, не вижу при себе никого. И желаю быть причисленным к седьми тысячам, не преклонившим колена пред Ваалом; впрочем, и моей души ищут налагающие руки свои на всех, но ради этого нисколько не уменьшу должного усердия к Церквам Божиим.

Письмо 152 (157). К Евсевию, епископу Самосатскому 37

Выражает сожаление, что не свиделся с Евсевием летом и что Евсевий не пишет к нему; просит молитв. (Писано в 373 г).

Как думаешь – тяжело мне было перенести, что в прошлое лето не удалось свидеться с тобой? А и в другие годы не было такого свидания, чтобы дойти мне до сытости. Впрочем, любящему и во сне увидеть предмет своего желания доставляет некоторое утешение. Ты же и не пишешь – так ты ленив; почему и то, что не явился на свидание, надобно приписывать скорее не другой какой причине, а твоей лени предпринимать путешествие из любви. Но о сем ни слова больше. Молись же обо мне и проси у Господа не оставить меня, но как извел меня из предшествовавших искушений, так избавит и от ожидаемых во славу имени Его, на которое уповал я.

Примечание

37. В рукописи письмо сие надписывается: "К Антиоху".

Письмо 153 (158). К Антиоху

Сожалея, что не свиделся с ним, просит молитв его и поручает ему брата, который при верблюдах".

Поелику грехи мои помешали тому, чтобы мог я привести в исполнение давнее желание свое видеться с вами, то утешаю себя в утрате сей письмом и прошу непрерывно воспоминать о мне в молитвах, чтобы, если буду жив, сподобиться мне удовольствия видеть вас, а если не буду, при пособии молитв ваших, с благою надеждою преселиться из сего мира. Поручаю вам брата, который при верблюдах.

Письмо 154 (159). К Евпатерию и к его дочери

Свидетельствует о себе, что с радостию получает письма, в которых спрашивают о вере, и что сам он содержит никейское исповедание веры, потому кратко излагает догмат о Божестве Святаго Духа, подробнейшее же изложение оного отлагает до личного свидания. (Писано в 373 г).

Какую радость доставило мне письмо твоего благочиния, догадываешься, без сомнения, по самому его содержанию. Для человека, давшего обет всегда беседовать с людьми богобоязненными и самому от них пользоваться, что может быть приятнее таких писем, из которых видно, что ищут познания о Боге? Ибо если "нам еже жити, Христос" (ср.: Флп. 1: 21), то следует, что и слово наше должно быть о Христе, и мысль, и всякое действие должны держаться Его заповедей, и душа наша должна преображаться в Его образ. Потому радуюсь, что о таких предметах меня спрашивают, и разделяю радость спрашивающих.

Итак, скажу одним словом: всем изложениям веры, составленным впоследствии, предпочитается у нас изложение отцов, собравшихся в Никее, в котором Сын исповедуется Единосущным Отцу и того же естества, какого и Родивший. Ибо Светом от Света, Богом от Бога, Благим от Благаго и всем сему подобным исповедан Он теми святыми; и то же теперь свидетельствуем мы, желающие ходить по следам их.

Поелику же вопрос, возникший ныне от людей, замышляющих непрестанно нововведения, а прежде проходимый молчанием по беспрекословности, остается неразъясненным (разумею вопрос о Святом Духе), то предложу о сем слово, следуя мысли Писания, потому что как крестимся, так и веруем; как веруем, так и славословим.

Итак, поелику Крещение дано нам Спасителем во имя Отца и Сына и Святаго Духа, то произносим исповедание веры, согласное с Крещением, и славословие – согласное с верою, со Отцем и Сыном спрославляя Святаго Духа, спрославляя тою верою, что Он не чужд Божия естества. Ибо отчужденное по естеству не имело бы участия в тех же чествованиях. А о тех, которые Святаго Духа называют тварию, жалеем как о впадающих чрез таковое слово в непростительный грех хулы на Духа. О том, что тварь далека от Божества, нет нужды и говорить даже хотя мало упражнявшимся в Писании. Ибо тварь рабствует, а Дух освобождает; тварь имеет нужду в жизни, а Дух животворящ; тварь имеет нужду в научении, а Дух учит; тварь освящается, а Дух освящает. Наименуешь ли Ангелов, Архангелов и все премирные Силы: чрез Духа приемлют они освящение. Сам же Дух имеет в Себе естественную святость, не по благодати прияв ее, но содержа в Своей сущности, почему и приял по преимуществу наименование Святаго. Посему, Кто Свят по естеству, как Свят по естеству Отец и как Свят по естеству Сын, Того не соглашаемся отлучать и отсекать от Божественной и Блаженной Троицы и не принимаем с собою в общение, если кто сопричисляет Его к твари.

Сего, как бы вкратце сказанного, да будет достаточно для вашего благоговения, потому что, прияв несколько семян, при содействии вам Святаго Духа, сами возделаете в обилии благочестие. Ибо "дажд премудрому вину, и премудрейший будет" (Притч. 9: 9). Учение же более совершенное отложим до личного свидания, при котором можно и решить возражения, и привести обширнейшие свидетельства из Писания, и подтвердить всякий образец здравого исповедания веры. А теперь соблаговолите извинить за краткость сказанного, потому что и вовсе не написал бы ничего, если бы отказать совершенно в прошении не почитал большим вредом, чем недостаточно выполнить оное.

Письмо 155 (160). К Диодору 38

Некто от имени Диодора пустил в ход письмо, в котором рассуждалось о дозволительности брака с сестрою умершей жены вопреки запрещению св. Василия, сделанному им еще в начале его епископства. По сему случаю св. Василий в настоящем письме подтверждает свое запрещение обычаем Церкви; решает возражение, основанное на одном месте из книги Левит; показывает, что и у Моисея есть сие запрещение, наконец, замечает, что подобными браками смешивается плотское родство. (Писано около 373 г).

Ко мне дошло письмо с надписью Диодорова имени, а что в нем далее, то принадлежит скорее кому-нибудь другому, но не Диодору. Ибо мне кажется, что какой-нибудь искусник, приняв на себя лицо твое, захотел чрез это сделать себя достойным вероятия у слушателей. Спрошенный кем-то, позволительно ли ему брать за себя в замужество сестру умершей жены, он не содрогнулся от сего вопроса, но спокойно выслушал и даже с великой отважностию и жаром помогал исполнению сего нечистого пожелания. Поэтому если бы письмо было у меня, то послал бы его к тебе, чтобы можно тебе было защитить и себя, и истину. Поелику же показавший мне письмо взял его назад и носил его всюду, как бы знак победы надо мною, запрещавшим ему это вначале, и говорил, что имеет письменное на то дозволение, написал я теперь к тебе, чтобы нам в две руки напасть на его подложное письмо и не оставить у него никакой силы; и чтобы письмо не могло уже удобно вредить читающим.

Итак, первое, что можем противоположить сему и что особенно важно в подобных делах, есть соблюдающийся у нас обычай, имеющий силу закона, потому что уставы преданы нам святыми отцами. Обычай же сей таков: если кто, одержимый страстию нечистоты, впадает в беззаконное сообщение с двумя сестрами, то не признавать сего за брак и вообще не прежде принимать его в церковное собрание, как по взаимном их разлучении. Почему если бы и нечего было сказать, кроме этого, то обычая сего достаточно было бы к охранению благонравия. Но как написавший письма покусился ввести это зло в общежитие, то и мне необходимо не отказываться от пособия умозаключений, впрочем, в делах очень ясных собственное убеждение каждого важнее доводов разума. Он говорит: в книге Левит написано: "сестру жены твоея да не поймеши в наложницу, открыты срамоту ея пред нею, еще живе сущей ей" (Лев. 18: 18). Из сего видно, продолжает он, что дозволяется взять сестру умершей жены. На сие, во-первых, замечу: что ни говорит закон – говорит живущим под законом, ибо иначе будет подлежать и обрезанию, и субботе, и воздержанию от яств. Ибо, конечно, не тогда только будем подчинять себя игу рабства законного, когда встретим что-либо способствующее нашим удовольствиям, а если в узаконенном окажется что тяжкое, тогда прибегнем к свободе о Христе. Нас спрашивали: писано ли, чтобы брать в жену после сестры? И мы отвечаем, что для нас безопасно и справедливо, а именно, что сего не писано. Чрез наведение же из последствия заключать о том, что умолчано, – дело законодателя, а не толкующего закон; иначе, если захочет кто, то может отважиться и при жизни жены взять сестру ее. Ибо то же самое лжеумствование и к этому может быть приложено. Скажет, писано: "да не поймеши в наложницу"; следственно, не запрещено взять не в наложницы. А кто потворствует страсти, тот будет утверждать, что нрав у сестер не ревнивый. Когда же уничтожена причина, по которой запрещено сожитие с обеими, тогда будет ли какое препятствие взять двух сестер? Но на сие скажем: этого не писано; а также и то не определено; между тем как связь понятий делает оба заключения равно позволительными. Но чтобы освободиться от затруднений, надобно вникнуть несколько в обстоятельства, предшествовавшие законоположению. Законодатель, по-видимому, объемлет не все роды грехов, но запрещает собственно грехи египтян, откуда Израиль вышел, и грехи хананеев, к которым переселялся. Ибо читается так: "по делом земли египетский, в нейже обитаете, да не сотворите, и по начинанием земли ханаанския, в нюже Аз веду вы тамо, не сотворите, и по законом их не ходите" (Лев. 18: 3). Почему вероятно, что сей род греха не был тогда обыкновенным у сих народов; потому и Законодатель не имел нужды предохранить от него, но удовольствовался неизученным обычаем к внушению отвращения от преступления. Почему же, запретив большее, умолчал о меньшем? Потому что многим плотолюбцам к сожитию с живыми еще сестрами служил, по-видимому, во вред пример патриарха. Что же надобно делать нам? Читать ли написанное или дополнять умолчанное? Например: в законах сих не написано, что отцу с сыном не должно иметь одной наложницы; но у Пророка ставится сие в великое преступление. Ибо говорит: "сын и отец ко единей рабыни влазяста" (ср.: Ам. 2: 7). Но о скольких других родах нечистых страстей, какие изобретены в училище демонов, умолчало Божественное Писание, чтобы святость свою не осквернить именованиями гнусных пороков, и предало осуждению сии нечистоты родовыми их названиями? Так и апостол Павел говорит: "блуд же и нечистота ниже да именуется в вас, якоже подобает святым" (ср.: Еф. 5: 3), именем нечистоты означая все срамные дела как мужчин, так и женщин. Поэтому молчание Писания вовсе не делает ненаказанным сластолюбца. А я скажу, что Законодатель не только о сем не умолчал, но весьма строго запретил сие. Ибо сказанное: "да не приступиши открыти срамоты их ко всякому ближнему плоти своея" (ср.: Лев. 18: 6) заключает в себе и этот вид сродства. Ибо что ближе мужу жены его, или, лучше сказать, собственной плоти его, потому что они уже составляют не две, но одну плоть? Поэтому по жене и сестра ее переходит в родство к мужу. Как не возьмет в супружество мать жены или дочь жены по той причине, по какой не берет свою мать и свою дочь, так не возьмет и сестру жены по той же причине, по какой не берет свою сестру. И наоборот, жене непозволительно иметь сожитие с родственниками мужа, потому что права родства для обоих общие. А я всякому, советующемуся со мною о браке, свидетельствую, что "преходит образ мира сего, и время прекращено есть, да и имущие жены, яко не имущии будут" (ср.: 1Кор. 7: 31: 29). Если же укажут мне на заповедь: "раститеся и множитеся" (Быт. 1: 22), то посмеюсь над не умеющим различать времени законоположений. Второй брак – удержание от блуда, а не подобие распутству. Сказано: "аще ли не удержатся, да посягают"(1Кор. 7: 9); но не сказано: и посягая, да преступают закон.

А эти люди, ослепляющие душу страстию бесчестия, не обращают внимания и на природу, которая давно различила именования родства. Ибо в каком родстве состоящими наименуют родившихся? Родными ли братьями назовут их друг другу или двоюродными? Потому что-то и другое название прилично им по причине смешения. Не делай, человек, тетку мачехой детям, и ту, которая должна лелеять их вместо матери, не вооружай непримиримою ревностию. Ибо одни мачехи простирают вражду и по смерти. Лучше же сказать, другие враги примиряются с умершими, а мачехи начинают ненависть только со смерти.

А главное в сказанном мною то: если кто желает брака по закону, то открыта для него целая Вселенная; если же желание его страстное, то по сему самому да будет для него заключена большая часть, да научится "свой сосуд стяжавати во святыни и чести, а не в страсти похотней" (1Фес. 4: 4–5). Готов был бы сказать и больше, но удерживает мера письма. Желаю же, чтоб совет мой оказался более сильным, чем страсть, или чтобы скверна сия не переселилась в нашу страну, но в тех местах и осталась, где отважились на сию мерзость.

Примечание

38. См.: Послание к Диодору, епископу Тарскому. Вступление. Правило 87 / Книга Правил... - С. 341–346

Письмо 156 (161). К Амфилохию, рукоположенному во епископа

Утешает его в том, что уловлен сетями благодати, хотя и избегал рукоположения; просит посетить его самого, изнуренного долговременной болезнию; советует твердо противостоять негодному учению и дурным нравам; испрашивает себе молитв его и приветствует от лица всех своих. (Писано в 374 г).

Благословен Бог, Который в каждом роде избирает благоугод-ных Ему, делает известными сосуды избрания и употребляет их на служение святым! Он и тебя, который бежал, как сам говоришь, не от нас, но от звания, чрез нас ожидаемого, уловил ныне неизбежными сетями благодати и привел в среду Писидии, чтоб брал ты человеков в плен Господу и извлекал из глубины на свет плененных диаволом в волю его. Посему и ты скажи словами блаженного Давида: "камо пойду от Духа Твоего? и от лица Твоего камо бежу?" (Пс. 138: 7). Ибо подобное сему чудодействует человеколюбивый наш Владыка. Пропадают ослы, чтобы у Израиля был царь. Но тот, будучи израильтянином, и дан Израилю. Тебя же не удерживает у себя отечество, воспитавшее и возведшее на такую высоту добродетели, а напротив того, видит, что собственное его украшение делается славою соседней страны. Но поелику все, возложившие упование на Христа, составляют народ, и все Христовы – одна теперь Церковь, хотя и именуются от разных мест, то и отечество твое радуется и увеселяется распоряжениями Господними и рассуждает, что не утратило оно одного человека, но чрез одного приобрело все Церкви. Да дарует только Господь, чтобы мы и присутствуя видели, и отсутствуя слышали о твоем преспеянии по Евангелию и о благочинии Церквей. Итак, мужайся, крепись и предшествуй людям, которых деснице твоей вверил Всевышний! И как знающий кормчий, став духом выше всякой бури, воздвигаемой еретическими ветрами, соблюди корабль непотопляемым в соленых и горьких волнах зловерия, до ожидаемой тишины, какую сотворит Господь, как скоро найдется голос, достойный того, чтобы пробудить Его для запрещения ветрам и морю.

Если же угодно тебе посетить меня, который, по причине долговременной болезни, поспешаю к необходимому исшествию, то не ожидай ни времени, ни знака от меня, зная, что отеческому сердоболию всегда благовременно принять в свои объятия возлюбленного сына и что душевное расположение лучше всякого слова.

Не сетуй на тяжесть, превышающую силы. Если бы самому тебе надлежало нести это бремя, то, конечно, оно не только тяжело, но даже невыносимо. А если Господь несет его с тобою, то "возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает" (Пс. 54: 23). Позволь предложить тебе один только совет: во всем остерегайся, чтобы самому не увлекаться негодными нравами, но по данной тебе от Бога мудрости и что вкралось худого изменять в лучшее. Ибо и Христос послал тебя не другим наследовать, но самому быть наставником спасаемых.

Прошу также молиться за меня, чтобы сподобиться мне, если останусь еще в сей жизни, увидеть тебя и Церковь твою. А если уже назначено мне мое отшествие – так увидеть вас пред Господом и ее – твою Церковь, как виноградную лозу, обильную добрыми делами, и тебя, как мудрого земледелателя и доброго раба, который сослужителям своим дает вовремя житомерие и приемлет мзду верного и мудрого домостроителя.

Все мои приветствуют твое благоговение. Будь здоров и благодушен о Господе и да соблюдется уважение к тебе за имеющееся в тебе дарование Духа и мудрости!

Письмо 157 (162). К Евсевию, епископу Самосатскому

Болезнию своею, продолжающейся со дня Пасхи, извиняется в том, что не может пока к нему приехать, хотя не отчаивается исполнить сие, когда по молитвам Евсевиевым Бог восстановит телесные силы его. (Писано в 374 г).

Одно и то же, по-видимому, и удерживает меня писать к тебе, и опять делает это необходимым. Ибо, когда смотрю на необходимость своего путешествия и высчитываю пользу свидания, тогда приходит мне на мысль почитать письма за ничто, так как они в сравнении с действительностию не могут заменить собою и тени ее. Но опять, когда рассуждаю, что человеку, у которого нет самого важного и первого, одно утешение – приветствовать такового мужа и по обычаю просить, чтобы не забывал меня в молитвах, тогда приходит на мысль почитать письма чем-то немаловажным. Поэтому не хочу и сам в душе своей бросить надежды быть у тебя, и этой же надежды лишить твое благочестие. Ибо стыжусь не оказаться до того полагающимся на твои молитвы, что, если это будет нужно, могу даже из старца сделаться юным, а не только из немощного и совершенно расслабленного, каков теперь, сколько-нибудь крепким. Причины же, по которым не могу еще быть у тебя, нелегко объяснить словом мне, которому не только препятствует в этом настоящая немощь, но который и никогда не имел такой силы слова, чтоб ясно изобразить многосложную и разнообразную болезнь свою, кроме того разве, что со дня Пасхи и доныне горячка, воспаление в кишках, опухоли внутренностей, как волны, потопляя меня, не дозволяют собраться с силами. А сколько теперь у меня болезней и какие они, может сказать о том и брат Варах, если не во всей точности, то достаточно к подтверждению причины, по которой отлагаю поездку. Я же совершенно уверен, что, если искренно со мною помолишься, то легко освобожусь от всех мучительных недугов.

Письмо 158 (163). К Иовину, комиту

Благодарит Иовина за письмо, в котором изобразил он душу, и просит о продолжении переписки, чтоб заменить тем личное свидание, которого надеяться св. Василию не позволяет болезнь его; описать же болезнь сию предоставляет св. Амфилохию. (Писано в 374 г).

В письме твоем увидел я душу твою. Ибо действительно ни один живописец не может в такой точности схватить телесные черты, в какой слово способно изобразить душевные тайны. Так оно и в письме твоем достаточно отпечатлело и твердость нрава, и истинное достоинство, и искренность во всем расположении. Чем и доставило мне великое утешение при невозможности видеть тебя. Поэтому не переставай пользоваться всяким случаем, который представится к тому, чтобы писать и дарить меня этою беседою из отдаления, потому что телесная немощь заставляет уже отчаиваться в возможности нам личного свидания. А какова сия болезнь, скажет тебе боголюбивейший епископ Амфилохий, которому известно сие по причине долгого пребывания со мною и который способен изобразить словом, что видел. Желаю же довести до сведения твоего о своих болезнях не для иного чего, а для того только, чтобы иметь себе извинение впоследствии, а не быть осужденну в лености, если не посещу вас. Впрочем, в сей потере нужно не оправдание, а более утешение. Ибо если бы возможно было мне видеться с твоею степенностию, то признавал бы это для себя гораздо более заслуживающим предпочтения, нежели что-либо вожделенное для других.

Письмо 159 (164). К Асхолию, епископу Фессалоникийскому

Благодарит за письмо и за присланные им мощи мученика Евтихия, пострадавшего у варваров за Истром и которого Асхолий поощрял к страданию; изъявляет скорбь свою о настоящем положении Церквей на Востоке и просит молитв Асхолиевых. (Писано в 374 г).

Каким веселием исполнило меня письмо твоего преподобия, не без труда мог бы я изобразить сие по немощи слова выражаться ясно; но ты и сам собою должен догадаться о сем, заключая по красоте своего письма. Ибо чего не заключало в себе оно? Не изобразило ли и любовь ко Господу, и удивление мученикам, так живо описав самый род подвига, что события сии представляются у нас перед глазами, а наконец почтение и расположение ко мне самому? Не изобразило ли так, как мог бы сказать разве кто из превосходнейших писателей? Посему, когда взял я письмо в руки, прочел его несколько раз и приметил обильно струящуюся в нем благодать Духа, тогда подумал, что живу в древние времена, когда процветали Церкви Божии, укорененные в вере, соединенные любовию при взаимном единомыслии различных членов, как бы в едином теле, когда явны были гонители, явны и гонимые; подвергавшиеся вражеским нападениям делались многочисленнее, и кровь мучеников, орошая Церкви, воспитывала большее и большее число подвижников благочестия, потому что последующие исполнялись ревностию предшественников. Тогда мы, христиане, хранили между собою мир, тот мир, который оставил нам Господь, которого теперь нет у нас и следа, – с такою жестокостию отгнали мы его друг от друга!

Впрочем, душа моя перенеслась к древнему оному блаженству, когда издалека пришло письмо, цветущее красотою любви, и от варваров, живущих за Истром, прибыл к нам мученик, проповедуя собою о неповрежденности веры, там водворившейся. Кто опишет душевное наше веселие при этом? Какую изобрести силу слова, чтобы могла она ясно высказать тайное расположение нашего сердца? Когда увидели мы подвижника, ублажили того, кто поощрял его к подвигу и сам от Праведного Судии примет венец правды, укрепив многих для подвига за благочестие.

Поелику же ты привел мне на память и блаженного мужа Евтихия и почтил наше отечество, так как оно доставило семена благочестия, то возвеселил меня напоминанием древнего и вместе опечалил обличением видимого. Ибо никто из нас не уподобляется Евтихию в добродетели: не только не укрощаем мы варваров силою Духа и действенностию дарований, но даже чрезмерным множеством грехов своих приводим в дикость и кротких нравом. Ибо себе и грехам своим приписываем причину того, что разлилось так могущество еретиков. Ни одна почти часть Вселенной не спаслась от запаления ересей. Твои сказания – подвижническое противоборство: тела, строгаемые за благочестие; ярость варваров, презираемая людьми, у которых сердце не знает страха; различные истязания, изобретаемые гонителями; во всем противоборство подвизающихся, древо, вода, окончательные страдания мучеников. Каковы же наши сказания? Любовь охладела; разоряется учение отцов; частые крушения в вере; молчат уста благочестивых; люди, изгнанные из молитвенных домов, под открытым небом подъемлют руки к Небесному Владыке. И хотя скорби тяжкие, но нигде нет мученичества, потому что притеснители наши имеют одно с нами именование.

Сам умоляй о сем Господа и всех мужественных подвижников Христовых собери на молитву о Церквах, чтобы, если только остается еще сколько-нибудь времени стоять миру сему и не все уклонились в противную сторону, умилосердившись над Своими Церквами, возвратил их Бог к древнему миру.

Письмо 160 (165). К Сорану 39

Описывает радость, с какой получил Сораново письмо; благодарит за присланные мощи св. мученика и просит молитв Сорановых. (Писано в 374 г).

Святый Бог исполнил давнее мое желание, сподобив меня получить письмо истинного твоего благочестия. Всего важнее и всего достожелательнее видеть тебя и быть от тебя видимым и лично насладиться дарованиями обитающего в тебе Духа. Но поелику не дозволяют сего и местное расстояние, и частные наши обстоятельства, каждого из нас удерживающие, то вот предмет другого моего желания – питать душу частыми письмами любви твоей о Христе. Это было со мною и теперь, когда взял я в руки письмо твоего благоразумия. Ибо более чем вдвое стал я, насладившись написанным, потому что действительно мог видеть самую душу твою, отражающуюся в словах, как бы в зеркале каком. Усугублялось же веселие мое не только тем, что ты действительно таков, каким изображает тебя общее всех свидетельство, но и тем, что прекрасные твои качества составляют украшение нашего отечества. Ибо, подобно зеленеющей ветви, от благородного корня возникшей, наполнил ты духовными плодами чужую сторону, почему отечество наше справедливо хвалится своими произрастениями. И когда совершил ты подвиги за веру, славило оно Бога, слыша, что соблюло в тебе доброе наследие отцов. А каков настоящий твой поступок? Мучеником, который недавно подвизался в соседней нам варварской стране, почтил ты свое отечество как благодарный какой земледелец, посылая начатки плодов ссудившим семенами. Вот подлинно дар, достойный подвижника Христова, – свидетель истины, недавно увенчанный венцом правды, которого мы приняли радуясь, и прославили Бога, у всех народов исполнившего уже Евангелие Христа Своего. Снизойди на наше прошение – вспоминать в молитвах и нас, любящих тебя, и прилежно помолиться Господу о душах наших, чтобы и мы сподобились начать некогда работать Богу на пути заповедей Его, какие дал Он нам во спасение.

Примечание

39. Письмо сие надписывается: "К Асхолию"; но Асхолий был родом не из Каппадокии, почему можно думать, что оно писано к Сорану, который (см. письмо 150) был военачальником Скифии.

Письмо 161 (168). К пресвитеру Антиоху, племяннику Евсевия Самосатского, сопровождающему его в изгнание 40

Сетует о Самосатской Церкви, лишенной пастыря, и ублажает Антиоха, что он в изгнании будет наслаждаться пребыванием своим при Евсевии. (Писано в 374 г).

Сколько сетую о Церкви, которая лишилась такого пастыря, сколько ублажаю вас, которые сподобились в такое время быть вместе с мужем, подвизающимся великим подвигом за благочестие. Ибо уверен, что Господь удостоит той же части и вас, которые прекрасно поощряете и возбуждаете его усердие. Но какое приобретение в глубоком безмолвии наслаждаться уроками мужа, который столько приобрел и учением, и действительным опытом. Посему уверен я, что вы узнали теперь сего мужа, каков он по своему благоразумию, потому что в предшествовавшее время и у него мысль делилась на многое, и вам житейские дела не давали досуга совершенно припасть к духовной струе, льющейся у сего мужа из чистого сердца. Но да дарует нам Господь, чтобы и вы были ему утешением, и сами не имели нужды в утешении от других; в чем и уверен я, гадая о сердцах ваших и по собственному опыту, в котором изведал вас несколько, и по высокому учению прекрасного наставника, с которым и единодневное пребывание есть достаточное напутие ко спасению.

Примечание

40. По изданию Гарниера, письму сему предшествуют два письма к Евсевию Самосатскому, писанные св. Григорием Богословом; письма сии в русском переводе Писем св. Григория суть 60 и 61.

Письмо 162 (169). К Григорию Богослову

Диакон Гликерий, собрав многих дев и бежав с ними ночью, водил их с собою. Св. Григорий Богослов дал сим девам у себя убежище. Почему св. Василий просил его, чтобы или велел Гликерию воротиться с девами, или прислать одних дев, по крайней мере желающих возвратиться. Гликерию же в случае повиновения обещает прощение, а за неповиновение угрожает низложением. (Писано около 374 г).

Правда, что предпринял ты дело благоприличное, кроткое и человеколюбивое, собрав плен (скажу пока так) презрителя Гликерия и прикрыв, сколько можно было, общий наш позор. Впрочем, твоему благоговению надлежало прежде узнать дело в подробности и потом уже положить конец сему бесчестию. Этот, теперь надменный, а у вас степенный, Гликерий мною был рукоположен в диакона Уинесской Церкви, чтоб служил пресвитеру и имел попечение о делах церковных. И действительно, это человек в ином странный, но для дел сподручных не способный. Как же скоро поставлен он был в диакона, до того вознерадел о деле своем, что не положил ему даже начала. Но, совершенно самовольно и самовластно собрав жалких дев, из которых иные пришли к нему добровольно (самому тебе известно, как юность склонна к подобным делам), а иные и против воли, пытался предводительствовать ими [41] и, возложив на себя имя и одежду патриаршества, вдруг понесся высоко, приведенный к этому не каким-либо благовидным путем или благочестием, но хватаясь за сие средство к пропитанию, как иной берется за какой другой промысел. И едва не возмутил он всю Церковь, презирая своего пресвитера, человека почтенного по жизни и по летам, презирая хорепископа и даже меня, как ничего не стоящего, наполняя непрестанными смятениями и беспокойствами город и весь священный чин. И наконец, когда получил небольшой словесный выговор от меня и от хорепископа, чтобы не презирал его (потому что и юных приучил к сему же безрассудству), замышляет он дело крайне дерзкое и бесчеловечное. Захватив дев, сколько мог, и выждав ночи, предается бегству. Это кажется тебе весьма странным. Обрати же внимание и на обстоятельства. Там был Собор; отовсюду, как и естественно, стеклось великое множество народа. И он вел свой лик, сопровождающий юных и толпящийся вокруг них, чем произвел великое уныние в благоговейных и возбудил много смеха в невоздержных и готовых к пересудам. И не довольно сего, хотя и это было так важно; но еще, как слышу, родителей сих дев, которые не перенесли бесчадия, хотели собрать рассеянных и со слезами припадали к дочерям своим, этот чудный витязь с разбойническим своим скопищем оскорбляет и бесчестит. Сие да не покажется сносным твоему благоговению, потому что обращается в общее посмеяние всем нам, но паче всего вели ему возвратиться с девами. Ибо найдет некоторое к себе человеколюбие, если приидет назад с письмом от тебя. Если же он не воротится, отошли по крайней мере дев к Матери их – Церкви. Если и сего не будет, не попусти, чтоб желающие уйти потерпели принуждение, но убеди их возвратиться к нам; или свидетельствуюсь пред тобою, Богом и людьми, что это нехорошо и не по уставам Церкви. Если Гликерий возвратится в добром порядке и с приличною скромностию, это всего лучше; а если нет, да прекратит служение.

Примечание

41. В издании 1911 г.: "...решился стать предводителем этого стыда...." – Ред.

Письмо 163 (170). К Гликерию

Обещает ему прощение, если вскоре возвратится; в противном же случае угрожает низложением и Божиим Судом. (Писано около 374 г).

Долго ли тебе вести себя безрассудно, умышлять зло себе самому? Беспокоить меня, срамить весь чин монашеский? Возвратись, положившись на Бога и на меня, который подражаю Его человеколюбию. Ибо если сделал я выговор отечески, то и прошу отечески. Вот мое тебе слово, потому что многие просят за тебя, и прежде других твой пресвитер, которого седину и сердоболие уважаю. Если же удаляешься от меня, то, конечно, ниспал ты в своей степени; но отпадешь и от Бога с твоими песнями и длинною ризой, которыми ведешь юных не к Богу, а в пропасть.

Письмо 164 (171). К Григорию Богослову

Снова жалуется, что Гликерий и девы еще не возвратились. (Писано около 374 г).

И прежде писал я к тебе о Гликерии и о девах. Но они и доселе не возвратились, а еще медлят, не знаю почему и как. Ибо не буду ставить сего в вину тебе, будто ты делаешь сие к нашему предосуждению, или сам огорчившись на меня чем-нибудь, или в угодность другим. Итак, пусть приходят, ничего не страшась. Будь ты порукою в этом. Ибо болезную об отсеченных членах, хотя и справедливо они отсечены. А если будут упорствовать, то на других падет тяжесть, а я умываю руки.

Письмо 165 (172). К Софронию, епископу

Изъявляет как свою радость о получении Софрониева письма, в котором видит первый плод Духа – любовь, так вместе и желание свидеться с Софронием. (Писано около 374 г).

Сколько обрадовал ты меня письмом, нет нужды о том и писать; потому что, без сомнения, сам угадываешь это по написанному тобою. Ибо в письме своем показал ты мне первый плод Духа – любовь. А что же для меня дороже сего при настоящем положении обстоятельств, когда "за умножение беззакония изсякла любы многих" (ср.: Мф. 24: 12)? Ибо ничто ныне так не редко, как встреча с духовным братом, мирное слово, духовное общение, какое обретши в твоем совершенстве, возблагодарил я Господа, прося исполнить меня и совершенным о тебе веселием. Ибо если таковы письма, то каково личное с тобою свидание? Если издали берешь так в плен, то чего будешь достоин, явившись близ меня? Но будь уверен, что если бы не тысячекратное множество недугов удерживало меня и не были неизбежны сии нужды, которыми я связан, то сам поспешил бы к твоему совершенству. И хотя давний этот телесный недуг служит мне великим препятствием к движению с места, однако же не стал бы вменять сего в препятствие ради ожидаемой пользы. Ибо удостоиться свидания с человеком такого образа мыслей, который всему предпочитает веру отцов, как говорят о тебе досточестные братья и сопре-свитеры, действительно значит то же, что возвратиться к древнему блаженному состоянию Церквей, когда немногие болезновали совопросничеством, а все пребывали в безмолвии, будучи непостыдными делателями заповедей, служа Господу простым и не-изысканным исповеданием, соблюдая неповрежденную и неподдельную веру в Отца и Сына и Святаго Духа.

Письмо 166 (173). К Феодоре, монахине

В том, что редко пишет, извиняется неуверенностью в верном доставлении писем; изображает трудность достигнуть совершенства в жизни, какой по обету посвятила себя Феодора. (Писано около 374 г).

Ленивым меня делает писать к тебе неуверенность, что письма мои непременно дойдут в руки любви твоей, а не будут по негодности слуг читать их наперед тысячи других людей, особливо при таком ныне замешательстве дел во Вселенной. Поэтому жду, что станут, как ни есть, бранить меня и насильно вытребуют у меня письма, а это и будет служить для меня знаком, что письма доставляются.

Поэтому пишу ли, молчу ли, одно у меня дело – соблюдать в сердце своем памятование о твоей скромности и молиться Господу, чтобы дал тебе совершить течение благого жития согласно с твоим намерением. Ибо действительно немалый подвиг – произнесшему обет присовокупить к этому и что следует за обетом. Избрать для себя образ жизни, согласный с Евангелием, может всякий; но наблюдать все до малости и не пройти без внимания ничего из написанного в Евангелии – в этом из известных нам очень немногие успели так, чтобы пользоваться и языком обузданным, и оком обученным, по намерению Евангелия, и руками действовать с целию благоугодить Богу, и ноги двигать, и каждый из членов употребить, как вначале распорядил наш Создатель. В одежде – благоприличие, в обращении с мужчинами – осторожность, в снедях – умеренность, в приобретении необходимого – не излишество; все это, если говорить так просто, дело не важное, но оно требует великого подвига при исполнении, как находим в самой действительности. И совершенство в смиренномудрии – чтобы ни знатность предков не помнить, ни, ежели есть у нас от природы какое преимущество душевное или телесное, не превозноситься им, ни мнения о себе других не обращать в повод к превозношению и надмению, – и это принадлежит к жизни евангельской, так же, как в воздержании – твердость, в молитве – неутомимость, в братолюбии – сострадательность, с нуждающимися – общительность, в образе мыслей – скромность, сокрушение сердца, здравая вера, в печали – равнодушие, и то, чтобы в мысли нашей никогда не прекращалось памятование о Страшном и неизбежном Суде, к которому все мы поспешаем, хотя весьма немногие помнят о сем и заботятся о том, чем он кончится.

Письмо 167 (174). К вдове

В том, что не писал к ней доселе, оправдывается опасением подвергнуть ее какой-либо опасности от своих зложелателей; советует ей иметь [42] в сердце страх Божий и всех принимать в общение молитв. (Писано около 374 г).

При сильном желании часто писать к твоему благородству всегда я удерживался, чтобы не подать мысли, будто бы навлекаю на вас какие-то искушения, потому что ко мне расположены неприязненно и, как слышу, до того простирают вражду, что выведывают, не получил ли кто когда письма моего. Но поелику сама ты (что и хорошо сделала) начала переписку и писала ко мне, прося, как и надлежало, совета о делах, касающихся до твоей души, то и я побужден писать к тебе, и в вознаграждение опущенного в прежнее время, и вместе в ответ на писанное твоим благородством.

Блаженна душа, которая день и ночь не имеет другого попечения, кроме сего одного, как в великий тот день, когда вся тварь предстанет Судии дать отчет в делах своих, и ей, не затрудняясь, отвечать за жизнь свою. Кто имеет у себя перед глазами этот день и час и всегда помышляет об оправдании на непогрешительном Судилище, тот или вовсе не согрешит, или согрешит весьма мало, потому что грешим мы по отсутствию в нас страха Божия. А в ком ясно напечатлено ожидание угрожающего, тому живущий в нем страх не дает времени впадать в поступки или помышления необдуманные. Итак, памятуй о Боге, имей в сердце страх Божий и принимай всех в общение молитв. Ибо велика помощь от тех, которые могут умилостивить Бога. И ты не преставай делать это. Ибо молитва будет нам и добрым помощником в сей жизни, пока живем в этой плоти, и отходящим отсюда послужит достаточным напутствием к будущему веку. Но как заботливость есть дело доброе, так опять уныние, отчаяние и безнадежность во спасении вредят душе. Потому уповай на благость Божию и ожидай от Бога заступления, зная, что если обращаемся к Нему как должно и искренно, не только не отринет нас вовсе, но пока еще произносим слова молитвы, скажет: "вот Я!".

Примечание

42. В издании 1911 г.: "постепенно иметь"

Письмо 168 (175). К Магниниану, комиту

Объясняет ему, почему прошение его написать что-нибудь о вере оставляет без удовлетворения. (Писано около 374 г).

Степенность твоя писала ко мне прежде и ясно требовала, чтобы между прочим написал я и о вере. Хвалю со своей стороны твое усердие к этому и молю Бога, чтобы неослабно избирал ты благое и всегда преуспевал усовершаться в ведении и в добрых делах. Но поелику не намерен оставлять по себе сочинения о вере, ни писать различных изложений веры, то удержался я отвечать по твоему требованию. Впрочем, мне кажется, что вам наговорено людьми, ничего там не делающими, которые в предосуждение мое разглашают нечто, как будто оправдают этим себя, если налгут на меня что-либо самое гнусное. Их обнаружит наступающий опыт. А я прошу возложивших упование на Христа ни о чем более не заботиться, кроме древней веры; но как веруем, так и креститься; как крестимся, так и славословить. Достаточно для нас исповедовать те имена, которые прияли мы из Священного Писания, и избегать в сем нововведения; потому что спасение наше не в изобретении именований, но в здравом исповедании Божества, в Которое мы уверовали.

Письмо 169 (176). К Амфилохию, епископу Иконийскому

Приглашает его на день памяти св. Евпсихия и просит приехать за три дня до сего праздника. (Писано в 374 г).

Да устроит Святый Бог, чтобы когда это мое письмо придет в твои руки, был ты здоров телом, свободен от всякого недосуга и во всем имел успех, и потому не осталось неисполненным тобою мое приглашение – прибыть в наш город и сделать более торжественным празднество, какое в обыкновении у нашей Церкви совершать ежегодно в честь мучеников. Ибо будь уверен, досточестнейший и поистине для меня любезнейший, что народ мой, узнав многих по опыту, более, нежели успеха в чем-нибудь, желает твоего прибытия. Так уязвил ты их к себе любовию в короткое у нас пребывание. Поэтому, чтобы Господь прославился, и люди возвеселились, и мученики были почтены, и я, старец, от искреннего сына получил должную услугу, благоволи не медля пожаловать ко мне и предварить дни собрания, чтобы на досуге побыть нам с тобою вместе и утешиться общением духовных дарований. А празднество бывает пятого сентября. Посему прошу тебя прибыть за три дня, чтобы своим присутствием придал ты величия памяти, совершаемой в богадельне.

Здоровым, благодушным о Господе и молящимся о мне да сохранит тебя благодать Господня и для меня, и для Церкви Божией!

Письмо 170 (177). К Софронию, магистру

Ходатайствует за Евсевия, который по клевете подпал суду. (Писано в 374 г).

Нелегко перечислить всех, для меня облагодетельствованных твоим великодушием: так многим (знаю это сам в себе) сделано добро высокою твоею рукою, которую Господь даровал мне помощницею во времена важные. Но более всех имеет прав на твое великодушие почтеннейший брат Евсевий, которого теперь представляю при письме своем; он подпал нелепой клевете, и одна твоя прямота может рассеять ее. Почему прошу и в дар справедливости, и из снисхождения к человечеству, и для продолжения ко мне обычных милостей – замени собою для этого человека всех и заступись за него вместе с правдою, потому что немалой ему помощию служит справедливость дела, которую было бы весьма легко доказать ясно и неопровержимо, если бы не вредило сему настоящее время.

Письмо 171 (178). К Авургию

Ходатайствует за того же Евсевия. (Писано в 374 г).

Знаю, что неоднократно за многих ходатайствовал я пред твоею досточестностию и в довольной мере был полезен утесненным в это самое важное время. Впрочем, не знаю, чтобы прежде всего к твоей чинности посылал кого и для меня более дорогого, и подвергающегося большей опасности, чем возлюбленный сын Евсевий, который теперь вручает тебе от меня это письмо. В какое запутан он дело, о том сам расскажет твоей чинности, если только найдет удобное время. А что должно быть сказано мною, состоит в следующем: не надобно подвергать сего человека истязаниям, и поелику открыты многие виновники весьма тяжких преступлений, то и его заставлять нести на себе подозрение, падающее на многих; но должно произвести суд и в следствии о нем обратить внимание на его жизнь. Ибо таким образом и клевета легко сделается явною, и этот человек, нашедши себе самую справедливую защиту, будет всегдашним провозвестником благодеяний твоей снисходительности.

Письмо 172 (179). К Аринфею

Поручает его покровительству человека, имеющего дело в суде и оклеветанного. (Писано в 374 г).

Благородство твоего происхождения и общительность со всеми показывают нам, что ты человеколюбив и друг свободы. Почему смело прошу о человеке, который знатен по древнему своему роду и предкам, а еще более достоин почтения и уважения сам в себе по врожденной ему кротости нравов; почему по просьбе моей заступись за него, имеющего хлопоты по делу в суде, которое по своей справедливости не стоит труда, но опасно по тяжкой клевете. Ибо много послужит к его спасению, если благоволишь сказать за него человеколюбивое слово, чем прежде всего воздашь должное справедливости, а потом и нам, избранным друзьям своим, и сим окажешь обычную честь и милость.

Письмо 173 (180). К Софронию, магистру, за Евмафия

Ходатайствует за сего Евмафия, человека благородного и ученого, но подвергшегося какому-то несчастию. (Писано в 374 г).

Встретив человека, достойного уважения, в несносных обстоятельствах, страдал я душевно. Да и как, будучи человеком, не соболезновать о человеке благородном, который безвинно запутан в дела? И, рассуждая сам с собою, как могу быть ему полезным, нашел я один только способ разрешить затруднение, в каком он находится, а именно – сделать его известным твоей чинности. Итак, твое уже дело – довершить остальное, то есть и к нему показать свое усердие, какое, в чем я свидетель, показал ты ко многим. Дело же узнаешь из просьбы, какая подана им к царям и которую прошу тебя взять на свои руки и содействовать этому человеку по возможности. Ибо сделаешь милость христианину, человеку благородному и достойному уважения за многую ученость. А если присовокуплю, что оказанное ему благодеяние и я приму за большую милость, то, хотя в других отношениях и невеликого стою уважения, но, поелику твоей степенности всегда угодно оказывать ко мне внимание, без сомнения, немалым для тебя покажется доставить и мне удовольствие.

Письмо 174 (181). К Отрию Мелитинскому

По случаю ссылки во Шракию Евсевия, епископа Самосатского, просит Отриия для взаимного утешения писать о делах самосатских, а сам обещается сообщить известия из Шракии об Евсевии. (Писано в 374 г).

Знаю, что разлука с боголюбивейшим епископом Евсевием столько же чувствительна и твоему благоговению, как и мне самому. Итак, поелику оба имеем нужду в утешении, то будем утешать друг друга. Ты пиши ко мне о делах самосатских, а я буду извещать тебя о том, что узнаю из Фракии. Ибо немало приносит облегчения в настоящей горести, как мне знать о твердости народа, так твоей доброте получать известие о том, в каком положении наш общий отец. Конечно, и теперь не опишу сего в письме, но представляю человека, который в точности знает и расскажет, в каком положении оставил его и как переносит он случившееся с ним. Итак, молись и о нем, и о мне, чтобы Господь послал скорое избавление от сих бедствий.

Письмо 175 (182). К пресвитерам самосатским

Благодарит за твердость в вере и просит за сие наград им от Господа. (Писано в 374 г).

Сколько скорблю, представляя себе вдовство Церкви, столько ублажаю вас, достигших такой меры подвига, который да даст вам Господь совершить мужественно, чтобы получить вам великую награду и за верное домостроительство, и за мужественную твердость, какую оказали вы за имя Христово.

Письмо 176 (183). К правителям самосатским

Хвалит их усердие к добрым делам, советует быть в сем твердыми и просит писать к нему. (Писано в 374 г).

Когда посмотрю, что искушение разлилось уже по всей Вселенной и что значительнейшие города Сирии претерпели страдания, равные вашим, но не везде вижу, чтобы советодательное сословие было так искусно и отличалось добрыми делами, как прославляется теперь ваше усердие к добрым делам, тогда бываю близок к тому, чтобы радоваться настоящему положению дел. Ибо если бы не было этой скорби, то не обнаружилось бы и ваше искусство. Посему видно: что горнило для золота, то ревнителям какой-либо добродетели скорбь за упование на Бога. Итак, чудные мои, постарайтесь, чтобы последующее было достойно понесенных вами трудов, покажите, что на великом основании воздвигаете вы еще более достойное внимания здание, и, когда даст Господь, что пастырь Церкви сам явится на своем престоле, окружите его, чтоб рассказать нам, какое распоряжение сделал каждый из вас для Церкви Божией, а в великий день Господень от великодаровитого Бога принять воздаяние каждому по мере понесенных им трудов. Если же будете помнить меня и писать ко мне всякий раз, когда можно, то поступите справедливо, воздавая мне равным за равное и вместе немало обрадуете, присылая в письмах явственные символы вашего приятнейшего для меня голоса.

Письмо 177 (184). К Евстафию, епископу Иммерийскому

Просит Евстафия, чтобы при занятиях делами церковными писал к нему, когда только можно, что и сам обещает делать. (Писано в 374 г).

Знаю, что сиротство приводит к печали и многим хлопотам, потому что лишает покровителей. Потому, рассуждаю, и твое благоговение, опечаленное случившимся, не пишет ко мне, а вместе с тем находится теперь в больших недосугах и посещает паствы Христовы по причине восставших повсюду врагов. Но поелику беседа с единодушными служит утешением во всякой печали, то благоволи всякий раз, когда можно, писать ко мне, чтоб и себя успокоить беседою со мною, и меня утешить сообщением мне своих речей. Это же постараюсь делать и я всякий раз, когда позволят дела. И сам помолись, и всю братию попроси с усердием умилостивить Господа, чтоб со временем показал нам освобождение от сетования, в каком теперь находимся.

Письмо 178 (185). К Феодоту, епископу Верийскому

Просит не опускать случаев к взаимной переписке; изъявляет желание лично с ним видеться. (Писано около 374 г).

Знаю, что хотя и не пишешь ко мне, но в сердце твоем хранится память о мне. И заключаю о сем не потому, что сам достоин какой-либо доброй памяти, но потому, что душа твоя богата избытком любви. Впрочем, сколько можно тебе, пользуйся встречающимися случаями писать ко мне, чтобы более благодушествовал я, слыша о ваших делах, и пользовался этим как случаем, чтобы и самому описывать вам наши дела. Ибо у разлученных телесно один способ собеседования – чрез письма, и мы не будем лишать друг друга сего собеседования, сколько позволят то дела. Но да даст нам Господь и лично свидеться, чтобы и в любви нам возрасти, и приумножить благодарность нашу Владыке за большие дары Его.

Письмо 179 (186). К Антипатру, областному правителю

Поздравляет Антипатра, который вылечился капустою, квашенною в уксусе. (Писано около 374 г).

Как прекрасно любомудрие и в других отношениях, и в том, что питомцам своим не позволяет употреблять дорогих врачеваний, но одна и та же вещь служит у него и припасом для стола, и достаточным пособием для здоровья! Ибо, как слышал, ослабевший позыв на пищу восстановил ты капустою, квашенною в уксусе, на которую я прежде смотрел с неудовольствием и потому, что она напоминала совоспитанницу – нищету. Теперь же, кажется, сам себя переуверил и смеюсь над пословицею, видя эту добрую кормительницу юности, которая возвратила здоровье и нашему градоправителю. И ничего уже не буду предпочитать ей, не только Омирова лотоса, но и той амвросии [43], которая, если была когда-нибудь, питала обитателей Олимпа [44].

Примечание

43. Амвросия – пища неистлеваемая: "...воду божественную, амвросию, нектара, никогдаже по питии истлевающа...." См.: Триодь Цветная. Служба Пресвятой Богородице, Живоприемному Источнику. На стиховне вечера, стихира 3-я. – Ред.

44. Вот остроумный ответ Антипатра: "Капуста дважды – смерть, – говорит завистливая пословица. А я, требовавший ее много раз, умру однажды. Без сомнения же, умру, хотя бы и не требовал. А если без сомнения, то не затруднюсь вкусить сладкого припаса, который напрасно бранит пословица". В издании Гарниера письмо 187.

Письмо 180 (188). К Амфилохию, о правилах, первое каноническое послание 45

Св. Василий отвечает на многие вопросы, предложенные св. Амфилохием, касательно церковных правил и некоторых мест Священного Писания. (Писано в 374 г).

Сказано: "Несмысленному вопросившу о мудрости, мудрость вменится"(Притч. 17: 28), а вопрос мудрого умудряет, как видно, и немудрого. Это, по благодати Божией, бывает со мною всякий раз, когда получаю письма трудолюбивой души твоей, потому что делаюсь сведущее и разумнее себя самого, из самого вопроса научаясь многому, чего еще не знал. И попечение об ответе бывает для меня учителем. Точно так и теперь, хотя вопросов твоих никогда еще не принимал в заботливое внимание, принужден я рассмотреть их в точности, припомнить, если что слышал от старейших, и от себя придумать сродное с тем, чему научен.

Правило 1. Итак, что касается до вопроса о кафарах, о сем сказано прежде [46], и ты кстати напомнил, что должно следовать обычаю каждой страны, потому что о крещении их и в то время рассуждавшие о сем предмете думали различно. А крещение пепузинов, мне кажется, не заслуживает никакого уважения, и удивительно, как укрылось сие от Дионисия, столько сведущего в правилах. Ибо древние определили принимать то Крещение, которое ни в чем не отступает от веры. Поэтому иное назвали ересями, иное расколами, а иное недозволенными сборищами. "Ересями" – если которые совершенно отторглись и стали чуждыми по самой вере; "расколами" – если разногласят между собою по некоторым церковным винам и по вопросам, допускающим уврачевание; и "недозволенными сборищами" – собрания, составляемые непокорными пресвитерами, или епископами, и невежественным народом. Например, если кто по обличении во грехе удален от священнослужения и не покорился правилам, но сам себе присвоил председательство и священнослужение, а с ним вместе отступили и другие, оставив Кафолическую [47] Церковь, то сие есть недозволенное сборище. А разногласить с принадлежащими к Церкви в учении о покаянии есть раскол. Ереси же суть, например: ересь манихеев, валентинян, маркионитов и сих самих пепузинов, потому что здесь разногласие касается самой веры в Бога. Почему древними отцами рассуждено крещение еретиков отметать совершенно, а Крещение раскольников, как принадлежащих еще к Церкви, принимать; находящихся же в недозволенных сборищах, по исправлению надлежащим покаянием и обращением, присоединять опять к Церкви; таким образом, нередко занимавшие церковную степень и отступившие с непокорными, по своем покаянии приемлются в тот же чин. Итак, пепузины – явные еретики, потому что хулили Духа Святаго, беззаконно и бесстыдно Монтану и Прискилле присвоив именование Утешителя. И посему, как обоготворяющие людей, достойны они осуждения, а как оскорбляющие Духа Святаго сравнением Его с людьми подлежат за сие вечному осуждению, потому что хула на Духа Святаго не отпускается. Поэтому какое же основание принимать их крещение, когда крестят они в Отца и Сына и в Монтана или Прискиллу? Те и не крещены, которые крестились в то, что нам не предано. Посему если и укрылось это от великого Дионисия, то нам не должно держаться подражания ошибке, потому что несообразность сама собою видна и очевидна всякому, кто хотя несколько способен рассудить. Кафары принадлежат к числу раскольников. Но, впрочем, древним, разумею Киприана и нашего Фирмилиана, рассудилось всех их – и кафаров, и енкратитов, и идропарастов – подвести под одно определение, потому что хотя начало отделения было вследствие раскола, но отступившие от Церкви не имели уже на себе благодати Святаго Духа, так как преподаяние оной оскудело по пресечении преемства, и хотя первые отделившиеся имели рукоположение от отцов и чрез возложение рук их получили духовное дарование, но, отторгнувшиеся, сделавшись мирянами, не имели власти ни крестить, ни рукополагать и не в состоянии были передавать другим благодать Святаго Духа, от которой сами отпали. Почему крещенных ими, как крещенных мирянами, когда приходят в Церковь, повелели очищать истинным Крещением, Крещением церковным. Но поелику некоторые в Азии, для благоустройства многих, решительно положили принимать их крещение, то пусть будет оно приемлемо. Должно же нам иметь в виду злоухищрение енкратитов, а именно: чтобы затруднительным сделалось принимать их в Церковь, умыслили они наконец ускорять собственное свое крещение, чем нарушили и свой даже обычай. Посему думаю, что, так как о них ничего не сказано ясно, следует нам отметать их крещение; и если кто принял от них крещение, когда приходит он в Церковь, крестить его. Впрочем, если будет это препятствием общему благоустройству, то опять должно держаться обычая и следовать отцам, благоустроившим, что нужно было для нас. Ибо опасаюсь, чтобы, желая удержать их от поспешности в Крещении, строгостию правила не положить нам препятствия спасаемым. Если же они соблюдают наше Крещение, это не должно делать нас к ним снисходительными, потому что не обязаны мы воздавать им благодарность, но должны во всей точности исполнять правила. Но во всяком случае да будет постановлено, чтобы приходящие к Церкви из крещенных ими были помазываемы верными и потом приступали к Таинствам. Знаю же, что братии Изоия и Саторнина, которые были в их обществе, приняли мы на епископскую кафедру, почему находящихся в соединении с их обществом не можем уже отлучать от Церкви, принятием епископов постановив для себя как бы некоторое правило к общению с ними.

Правило 2. Умышленно погубившие в себе зачатый плод подлежат наказанию за убийство. А образовался ли или еще не образовался плод – сие не разыскивается у нас в точности. Ибо виновная наказывается в этом случае не только за плод, который бы она родила, но и за злоумышление против самой себя, потому что женщины всего чаще умирают от таковых покушений. К сему же присоединяется и истребление зачатого плода – это, по умышлению отваживающихся на сие, другое убийство. Впрочем, время покаяния их не должно продолжать до смерти, но надобно принимать их по истечении десяти лет, уврачевание же определять не временем, но образом покаяния.

Правило 3. Диакон, который по принятии диаконского сана, впал в блуд, должен быть извержен из сего сана. Но ему, низведенному в состояние мирянина, да не воспрещается приобщение, потому что древнее есть правило – ниспадающих со своей степени подвергать этому одному роду наказания, в чем древние, как думаю, последовали сему закону: "не отмстиши дважды купно" (ср.: Наум. 1: 9). Но правило имеет и другую причину, а именно ту, что состоящие в сословии мирян, будучи изринуты из места верных, снова приемлются в то место, с которого ниспали. А диакон однажды навсегда подвергается продолжительному наказанию низложения. Почему, так как диаконство ему не возвращается, ограничились сим одним наказанием. И это по уставам. Вообще же действительнейшее врачевание есть удаление от греха. Почему кто для плотского удовольствия отринул благодать, тот, если с сердечным сокрушением и всевозможным порабощением себя воздержанию откажется от удовольствий, которыми доведен до падения, то представит нам совершенное доказательство своего уврачевания. Поэтому должно нам знать то и другое: и предписываемое правилами, и введенное обычаем; в рассуждении же тех, которые не могут достигнуть совершенства, следовать преданному уставу.

Правило 4". О троебрачных и многобрачных положено, с соблюдением соразмерности, то же правило, какое и о двоебрачных. Двоебрачным назначают год, а иные два; троебрачных же отлучают на три, а часто и на четыре года. И таковой брак называют уже не браком, но многоженством, лучше же сказать, подвергшимся осуждению блудом, потому что и Господь самарянке, которая имела одного за другим пятерых мужей, говорит: "егоже ныне имаши, несть ти муж" (ср.: Ин. 4: 18), показывая, что преступившие меру двоебрачия, недостойны уже называться именем мужа или жены. Но мы, следуя не правилу, а примеру предшественников, приняли в обычай для троебрачных пятилетнее отлучение. Должно же не вовсе не допускать их в Церковь, но два или три года удостаивать их слышания церковных чтений, а после того дозволить им стоять с верными, но удерживать от приобщения Благаго, и таким образом, когда покажут некоторый плод покаяния, возводить их на место приобщения.

Правило 5. Еретиков, кающихся при конце жизни, принимать надобно, но принимать, очевидно, не без рассуждения, а по изведании, точно ли истинное показывают покаяние и имеют ли плоды, свидетельствующие о старании спастись.

Правило 6. Блудную жизнь дев, посвященных Богу, не должно причитать к браку, но всеми мерами надобно расторгать связь их, потому что сие и Церкви полезно для ее твердости, и еретикам не даст повода говорить о нас, будто бы привлекаем к себе дозволительностию грешить.

Правило 7. Мужеложники, скотоложники, убийцы, отравители, прелюбодеи, идолопоклонники заслуживают то же наказание. Почему в рассуждении одних соблюдай устав, какой имеешь в рассуждении других. О принятии же тех, которые тридцать лет каялись в нечистоте, сделанной ими по неведению, не должно нам и сомневаться. Ибо их делают достойными извинения, и неведение, и добровольное исповедание, и такая продолжительность времени. Почти целое поколение человеческое преданы они были сатане, чтобы научились не бесчинствовать. Посему прикажи без замедления уже принять их, тем паче ежели есть у них слезы, которыми трогают твое сердоболие, и ежели показывают жизнь, достойную сострадания.

Правило 8. Кто в раздражении на жену свою употребил в дело топор, тот убийца. Но прекрасно и достойно твоего благоразумия, что напомнил мне сказать о сем пространнее, потому что много разности между произвольным и непроизвольным. Совершенно непроизвольно и далеко от мысли сделавшего сие, если кто, бросив камень в собаку или в дерево, попадает в человека. У него было желание прогнать зверя или сшибить плод, но некто случайно подошел под удар, идя мимо; почему таково дело непроизвольно. Непроизвольное также дело, если кто, желая вразумить, бьет кого ремнем или нетвердой палкой, и битый умирает, потому что здесь берется во внимание намерение, а именно: желание исправить согрешившего, а не умертвить. К непроизвольным делам причисляется и следующее: когда защищающий себя в драке палкою или рукою наносит нещадный удар в опасное место, чтобы причинить человеку боль, а вовсе не убить его. Но это близко уже к произвольному, ибо кто употребил в защиту такое орудие или нещадно наносит удар, тот явным образом не щадит человека, потому что сам обладает страстию. Подобным образом и то причисляется к непроизвольному, если кто употребил в дело тяжелое дерево или камень, который сверх силы человеческой, но иное что-нибудь имел в намерении, а иное сделал, потому что в раздражении нанес такой удар, которым умертвил пораженного, между тем как, может быть, старался он больно ушибить, а не совершенно убить до смерти. Но не имеет такого извинения, кто употребил в дело меч или что-либо подобное, а тем паче – кто нанес рану топором. Ибо видно, что он ударил не рукою, так, чтобы мера удара от него зависела, но нанес рану так, что удар необходимо должен был сделаться гибельным и от тяжести, и от остроты железа, и оттого, что оно брошено издали. Совершенно также произвольно и никакому не подлежит сомнению, что делается разбойниками и при неприятельских нашествиях, ибо разбойники убивают для денег, избегая улики, а на войне доводят до убийства, имея намерение не устрашить или вразумить, но истребить противников. Впрочем, если кто составил хитрое снадобье с другою какою-нибудь целию и умертвил им человека, такой поступок признаем произвольным. Так, например, часто делают женщины, какими-нибудь наговорами и перевязями пытаясь привлечь иных к себе в любовь и давая им снадобья, производящие омрачения в умах. Почему таковые, умерщвляя, хотя одно имели в намерении, а другое сделали, однако же за ухищренное и недозволенное свое дело причисляются к произвольным убийцам. Поэтому те, которые дают снадобья, вытравливающие младенца, суть убийцы, равно как и те, которые принимают убивающие зародыш отравы. И о сем довольно.

Правило 9. По последовательности понятий равно прилагаемо быть должно и к мужам, и к женам изречение Господне о непозволительности оставлять брачную жизнь "разве словесе любодейнаго" (Мф. 5: 32). Но не таков обычай. Хотя находим, что строгое обращается внимание на жен, потому что Апостол говорит: "прилепляяйся сквернодейце едино тело есть" (1Кор. 6: 16), и Иеремия: "аще будет жена мужу иному, не возвратится к мужу своему, но непорочна и неосквернена не будет" (ср.: Иер. 3: 1), и еще: "держай прелюбодейцу безумен и нечестив" (ср.: Притч. 18: 23); однако же обычай повелевает, чтобы жены держали при себе и прелюбодеев мужей, когда они живут блудно. Потому живущая вместе с мужем, оставленным женой, не знаю, может ли быть названа прелюбодейцей, потому что здесь обвинение падает на жену, которая развелась с мужем. По какой причине оставила она брачную жизнь? Если муж бил ее и она не перенесла ударов, то надлежало ей лучше терпеть, чем расходиться с сожителем. Если не перенесла утраты в имении, то и сей предлог неуважителен. А если потому, что живет он блудно, то не наблюдается сие по церковному обычаю; напротив того, жене повелено и с неверным мужем не разлучаться, но жить вместе, потому что конец дела еще неизвестен. "Что бо веси, жено, аще мужа спасеши?" (1Кор. 7: 16). Почему оставившая мужа, если перешла к другому, есть прелюбодеица, а оставленный женою муж достоин извинения, и живущая с ним вместе не осуждается. Впрочем, если муж, отказавшийся от жены, перешел к другой, то и он прелюбодей, потому что жену доводит до прелюбодейства, и живущая с ним вместе есть прелюбодеица, потому что отвлекла к себе чужого мужа.

Правило 10. Клянущиеся не принимать рукоположения по произнесении ими клятвы не должны быть принуждаемы к нарушению оной. Ибо хотя и есть, кажется, одно правило, делающее таковым снисхождение, однако же по опыту знаем, что клятвопреступники не бывают благоуспешны. Но должно обращать внимание на то, какого рода клятвы, в каких словах и с каким расположением клялись, не упускать из вида и самые малые добавления в словах; почему, если никак и ничем невозможно поправить дела, то совершенно надобно увольнять таковых. А дело Севира, то есть рукоположенного им пресвитера, по моему мнению (если и ты на сие согласен), может быть поправлено так: село это, в которое определен сей человек и которое теперь в подчинении у Мистии, вели подчинить Уасодам; таким образом и он, не переходя с места, не нарушит клятвы, и Лонгин, имея при себе Кириака, не сделает церкви упраздненною и души своей не подвергнет осуждению за праздность. И, кажется, нимало не поступим против правил, сделав снисхождение Кириаку, который дал клятву оставаться в Минданах и согласился на свое перемещение, потому что возвращением будет охраняться клятва. А что уступил он сему распоряжению, сие не вменится ему в клятвопреступление, потому что не было прибавлено в клятве не оставлять Минданов и на короткое время, а сказано было: оставаться в них на последующее время. Севиру же, который представляет в предлог забвение, сделаем снисхождение, сказав: "Ведущий тайное не попустит, чтобы Церковь Его потерпела вред от человека, который как вначале поступил не по правилам, но связал себя клятвою вопреки Евангелию, так учил нарушать клятву перемещением и теперь лжет в том, что притворно приписывает себе забвение. Но поелику мы не судии сердец, судим же по тому, что слышим, то предоставим отмщение Господу, сами же приимем его, не разбирая дела и извиняя человеческую немощь – забвение.

Правило 11. А кто учинил непроизвольное убийство, тот в одиннадцать лет достаточное понес наказание. Ибо явно, что в рассуждении понесших побои наблюдаем Моисеево постановление (Исх. 21: 18–19), и того, кто пал от ударов, им полученных, но потом пошел с помощию жезла, не почтем убитым. А если и не встал после ударов, но тот, кто бил, не хотел убить его, хотя он и убийца, однако же по намерению непроизвольный.

Правило 12. Двоеженцам правило [48] совершенно преградило служение (церковное).

Правило 13. Убийств на войне отцы наши не вменяли в убийства, мне кажется, из снисхождения к защитникам целомудрия и благочестия. Но, может быть, не худо посоветовать, чтобы нечистые руки в течение трех лет удерживались от одного приобщения.

Правило 14. Кто берет рост, тот, если согласится неправедную прибыль издержать на бедных и впредь быть свободным от недуга корыстолюбия, может быть принят в священство.

Правило 15. Дивлюсь тебе, что в рассуждении Писания требуешь буквальной точности и почитаешь принужденным образ выражения в переводе, который передает смысл Писания, но не предлагает собственно означаемого еврейским речением. Поелику же вопроса, предложенного человеком любознательным [49], и не должно оставлять без ответа, то скажу: "птицы небесныя и рыбы морския" (Пс. 8: 9) и при мироздании имели одно и то же происхождение, потому что оба рода изведены из воды. А причиною сему тождественное свойство того и другого рода; потому что одни плавают в воде, а другие плавают по воздуху. Итак, хотя по сей причине упомянуто о них вместе, однако же этот образ выражения, если разуметь о рыбах, передан не точно, а если о всем живущем в водах – весьма близко. Ибо человеку покорены птицы небесные и рыбы морские, и не они только, но и все, преходящие "стези морския" (Пс. 8: 9), потому что не все, что живет в воде, есть рыба, например, животные китовидные: киты, молотки, дельфины, тюлени и еще кони, собаки, пилы, мечи и морские коровы, а если угодно, морские ветреницы, гребенки и все в раковинах живущие животные, из которых ни одно не есть рыба, – все, которые преходят "стези морския", так что всех родов три: птицы небесные, рыбы морские и те из животных водных, которые отличаются от рыб, но преходят стези морския.

Правило 16. А Нееман [50] "велий" не пред Господом, но пред господином своим (см.: 4Цар. 5: 1), то есть один из сильных людей у царя Сирского. Посему тщательно вникай в Писание – и тотчас найдешь решение вопроса.

Примечание

45. См.: Правила святого Василия Великого. Первое каноническое послание... к Амфилохию, епископу Иконийскому. Вступление. Правила 1–16 / Книга Правил... С. 306–318. – Ред.

46. См.: Правила Святого Вселенского Второго Собора, Константинопольского. Правило 7 / Книга Правил... С. 44. – Ред.

47. В издании 1911 г.: "повсемственную". – Ред.

48. См.: Правила святых Апостол. Правило 17 / Книга Правил... С. 14. – Ред.

49. Затруднение, которое разрешает св. Василий, заключается в грамматическом сочетании слов греческого текста τά πετεινά του ουρανου, και τους ιχθύας της θαλάσσης, τά διαπορευόμενα τρίβους θαλασσων, где τά διαπορευόμενα по-видимому, согласовано в роде с τά πετεινά, а не с τους ιχθύας.

50. И здесь затруднение в слове κύριος, которое может быть и именем Божиим, и именем человека, облеченного какою-либо властию.

Письмо 181 (189). К Евстафию, первому врачу

Хвалит врачебное искусство, и особенно в Евстафии, который помогает не телам только, но и душам, как св. Василий дознал своим опытом, что Евстафии ободрял его к обличению своих клеветников; дает ответ обвинявшим его в троебожии, в савеллианстве, в том, что в трех Ипостасях допускает одно Божество; сознаваясь в последнем, объясняет намерение обвинителей исключить Духа Святаго из Божества и доказывает, что Дух Святый в Крещении именуется вместе с Отцем и Сыном, что приписываются Ему все Божеские именования, что нельзя оспаривать у Духа имени Бог; наконец на возражение, что имя Бога, как означающее собою естество, не принадлежит Духу, единством действования в трех Ипостасях доказывает тождество в Них естества. (Писано в конце 374 или в начале 375 г).

У всех у вас, занимающихся врачебным искусством, одно в виду – человеколюбие. И мне кажется, кто вашу науку предпочитает всему, занимающему нас в жизни, тот рассуждает согласно с разумом и не уклоняется от своего долга, потому что драгоценнейшее всего благо – жизнь – делается ненавистною и мучительною, если невозможно иметь здоровья, а здоровье подается вашим искусством.

Но в тебе это знание доведено до особенного совершенства: ты полагаешь для себя обширнейшие пределы человеколюбия, благотворительность своего искусства не ограничивая только телом, но заботясь и об уврачевании душевных недугов. Говорю же это не народной только следуя молве, но и наученный собственным своим опытом, как во многих других случаях, так особенно ныне, при неописанной злобе моих врагов, которая, подобно сокрушительному потоку, поглощала жизнь мою и которую ты искусно отклонил от меня, это тягостное затвердение сердца моего размягчив влиянием утешительного слова. Ибо смотря на непрестанные и различные покушения против меня врагов моих, думал я, что должно мне молчать, в безмолвии переносить наносимые мне бедствия и не противоречить вооружившимся ложью, этим опасным оружием, которое нередко вонзает острие свое при помощи самой истины. Но ты, прекрасно сделав, ободрил меня к тому, чтобы не выдавать истины, но обличить клеветников и не допустить многих потерпеть вред оттого, что ложь действует успешнее истины.

Мне казалось, что питающие против меня ненависть, которой нет и причины, делают что-то похожее на рассказываемое в Эзоповой басне. У Эзопа волк взводит некоторые вины на ягненка, конечно, стыдясь подать о себе мысль, будто бы без справедливого предлога убивает ничем его не оскорбившего; когда же ягненок без труда опроверг обвинение, взведенное на него по клевете, тогда волк не удерживает уже более своей жадности, но, хотя должен уступить справедливости, однако же решает победу зубами. Так и эти люди, для которых ненависть ко мне вожделенна, как одно из благ, краснея, может быть, при одной мысли, что ненавидят меня без причины, выдумывают сии причины и обвинения и ни на чем из сказанного ими не останавливаются совершенно; но ныне одно, а вскоре потом другое и еще через несколько времени опять что-нибудь иное выдают за причину вражды ко мне. Злоба их ничего не держится постоянно, но, когда принуждены отказаться от одного обвинения, хватаются за другое, а после этого берутся опять за новое, и, хотя бы все обвинения были опровергнуты, не отступаются от своей ненависти.

Они обвиняют меня, что проповедую трех богов, повторяют это вслух многим и не перестают сей клевете давать вид правдоподобия. Но меня защищает истина, потому что и пред всеми вообще, и наедине пред всяким, кто ни встречается со мною, показано, что исповедующий трех богов предается мною проклятию и не признается христианином.

Но как скоро слышат это, готов у них против меня Савеллий, и они разглашают, что Савеллиев недуг есть и в моем учении. Опять и сему противопоставляю обычное свое оружие – истину, доказывая, что таковой ереси боюсь наравне с иудейством.

Что же? Успокоились ли они, утомившись такими попытками? Нет. Но попрекают меня в нововведении и, таким образом сочиняя против меня обвинение, укоряют в том, что, исповедуя три Ипостаси, именую единую благость, единую силу, единое Божество. И это говорят они не без правды, потому что действительно так именую. Но, обвиняя в этом, они говорят еще, что сего нет у них в обычае и что не согласуется сие с Писанием.

Что же сказать мне на сие? Не почитаю справедливым для православного учения законом и правилом признавать господствующий у них обычай. Ибо если обычай имеет силу в доказательстве православия, то и мне, конечно, позволительно противопоставить господствующий у нас обычай. А если они отвергают наш обычай, то и я, без сомнения, не обязан следовать их обычаю. Итак, пусть рассудит нас богодухновенное Писание, и у кого учение окажется согласным с Божиим словом, на стороне того, без сомнения, будет голос истины.

Посему в чем же вина? Ибо в обвинении, какому подвергают меня, указываются вместе две вины: первая, что разделяю Ипостаси, а другая, что ни одного из боголепных именований не счисляю множественно, а напротив того, как сказано выше, говорю: единая благость, единая сила, единое Божество, и о всем, тому подобном, выражаюсь в единственном числе.

Что касается до разделения Ипостасей, то сего не должны бы чуждаться утверждающие инаковость сущностей в Божием естестве. Кто говорит: три сущности, тому уже неприлично сказать: три Ипостаси.

Следственно, в вину ставится это одно, что именования, прилагаемые к Божию естеству, употребляю в единственном числе. Но у меня на сие есть готовый и ясный ответ. Кто осуждает утверждающих, что Божество едино, тот по необходимости согласится с утверждающим, что Божеств много или что нет Божества. Ибо иного чего, кроме сказанного, невозможно и придумать. Но что Божеств много, не дозволяет сего утверждать богодухновенное учение, которое, где ни упоминает о Божестве, упоминает в единственном числе: "яко в Том живет всяко исполнение Божества" (Кол. 2: 9); и в другом месте: "невидимая бо Его от создания мира твореньми помышляема видима суть, и присносущная сила Его и Божество" (Рим. 1: 20). Итак, если число Божеств распростирать до множества свойственно только тем, которые страждут заблуждением многобожия, а совершенно отрицать Божество прилично было бы безбожникам, то какое основание обвинять меня в том, что исповедую одно Божество?

Но они яснее обнаруживают цель слова. Хотя в рассуждении Отца допускают, что Он Бог, и Сына согласны также почтить именем Божества, однако же Духа, сопричисляемого к Отцу и Сыну, не включают уже в понятие Божества, но, утверждая, что сила Божества простирается только от Отца и Сына, естество Духа лишают Божеской славы.

Следовательно, мне надобно по мере сил дать краткий ответ и в рассуждении этого мнения. Какое же мое об этом слово?

Господь, преподавая спасительную веру ученикам, к Отцу и Сыну присоединяет и Святаго Духа. Утверждаем же, что Дух, будучи однажды соединен, во всем имеет единение; потому что не в одном чем-нибудь поставляется в единый ряд, во всем же другом отделяется, а напротив того, сила Духа приемлется вместе с Отцем и Сыном и в той животворящей силе, которою естество наше из тленной жизни преобразуется в бессмертие, равно и во многом другом, возьмем ли, например, понятия благости, святости, вечности, премудрости, правоты, владычественности, могущества и везде, во всех именованиях, взятых в превосходнейшем смысле, Дух не отлучен от Отца и Сына. Посему почитаю прекрасным делом думать, что Дух, соединяемый с Отцем и Сыном в стольких возвышенных и боголепных понятиях, ни в чем не отделим от Них. Ибо в именованиях, какие мысленно прилагаем к Божию естеству, не знаю никакой разности относительно к лучшему или худшему, так что позволительна ли была бы мысль уступить Духу общение в том, что в именованиях есть низшего, и признать Его недостойным того, что в них есть превосходнейшего? Все боголепные понятия и именования равночестны между собою в том отношении, что нимало не разногласят в означении подлежащего. Ибо нельзя сказать, что к иному какому подлежащему ведет мысль нашу наименование благого, а к иному наименование премудрого, сильного и праведного; но во всех именованиях, сколько ни произнесешь их, означаемое одно. Произнесешь ли слово "Бог", укажешь на Того же самого, Кого разумел под прочими именованиями. Если же все именования, прилагаемые к Божию естеству, что касается до означения ими подлежащего, одни с другими равносильны и, выражая собою то или другое, приводят мысль нашу к одному и тому же, то какое основание, уступая Духу общение со Отцем и Сыном в других именованиях, исключать Его из одного Божества? Ибо, по всей необходимости, должно или в сем именовании приписать Ему общение, или не уступать общения в прочих именованиях. Если тех наименований достоин Дух, то, без сомнения, не недостоин и сего.

А если, как говорят они, Дух ниже того, чтобы со Отцем и Сыном иметь общение в именовании – "Божество", то не достоин Он общения и в каком-либо другом из боголепных имен. Ибо если рассмотреть и сличить между собою именования по значительности, какую представляем себе в каждом, то найдется, что они ничем не ниже именования "Бог". Доказательством же этому служит, что именем "бог" называется многое и низкое; лучше же сказать, Божественное Писание не отказывается даже сим именем одинаково именовать различные между собою предметы, например когда идолов называет именем "бог". Ибо говорит: "бози, иже небесе и земли не сотвориша", да будут взяты и брошены под землю (см.: Иер. 10: 11). И еще сказано: "вси бози язык бесове" (Пс. 95: 5). И чревовещательница, волшебством своим вызывавшая Саулу души, о тех душах, которые требовалось вызывать, говорит: "видех боги" (ср.: 1Цар. 28: 13). Да и о Валааме, который был птицегадатель и волхв, как говорит Писание, в руке носящий волхвования (см.: Чис. 22: 7), и чрез наблюдение полета птиц преуспел в демонском учении, в Писании повествуется, что он советовался с Богом (см.: Чис. 23: 4). И из Божественных Писаний можно собрать и представить много таких доказательств, что имя "бог" ничем не выше прочих боголепных именований, когда, как выше сказано, находим, что оно одинаково употребляется о предметах различных. Но знаем из Писания, что имена – "святый", "нетленный", "правый", "благий" – нигде не даются предметам недостойным. Итак, ежели не прекословят, что в именованиях, благочестно употребляемых по преимуществу в одном Божием естестве, Святый Дух имеет общение с Сыном и Отцем, то какое основание утверждать, что не имеет Он общения в том одном именовании, в котором, как показано, по какому-то подобоименному словоупотреблению участвуют и демоны и идолы?

Но говорят: сие наименование указывает на естество; а естество Духа не имеет общности с Отцем и Сыном, а потому Он не участвует в общении с Ними по сему имени. Итак, пусть докажут, почему дознали они разность естества. Если бы естество Божие могло быть познаваемо само в себе и если бы из чего-либо видимого можно было бы найти, что Ему свойственно и что чуждо, то, без сомнения, не имели бы мы нужды в других каких-либо словах или знаках к уразумению искомого. Поелику же естество сие выше того, чтобы уразуметь искомое, а что недоступно нашему ведению, о том заключаем по некоторым знакам, то в исследовании Божия естества, по всей необходимости, должны мы руководствоваться Божиими действованиями. Итак, если увидим, что действования, примечаемые у Отца, Сына и Святаго Духа, различны между собою, то по инаковости действований заключим, что и действующие естества различны. Ибо невозможно, чтобы далекие друг от друга по естеству согласовались между собою в роде действований: огонь не прохлаждает, лед не греет, но вместе с разностию естеств разнствуют между собою и их действования. Если же уразумеем, что действование Отца, Сына и Духа ничем не различается и не разнится, то по тождеству действования необходимо заключить о единстве естества.

Освящает, животворит, просвещает, утешает и все подобное производит одинаково Отец и Сын и Дух Святый. И никто да не приписывает власть освящения исключительно действованию Духа, слыша, что Спаситель в Евангелии говорит Отцу об учениках: Отче"! святи их во имя Твое" (ср.: Ин. 17: 11: 17). А также и все прочее равно Отцем и Сыном и Духом Святым действуется в достойных: всякая благодать и сила, путеводство, жизнь, утешение, преложение в бессмертие, возведение в свободу и ежели есть другое какое благо, нисходящее на нас. Домостроительство же о нас, и в разумной, и в чувственной твари, если по дознаваемому нами надобно сколько-нибудь заключать и о том, что выше нашего познания, и оно поставлено не вне действования и силы Святаго Духа, тогда как каждый приобщается пользы по собственному своему достоинству и по мере нужды. Ибо хотя непостижимы для нашего чувства и порядок, и управление того, что выше нашей природы, однако же, выводя следствие из дознанного нами, с гораздо большим основанием может иной заключать, что сила Духа действенна и в превышеестественном, нежели отчуждать Его от домостроительства в этом. Кто утверждает последнее, тот произносит чистую и нелепую хулу, не доказывая сей нелепости никаким рассуждением. А кто соглашается, что и превысшее нас домостроительствуется силою Духа, так же, как силою Отца и Сына, тот утверждает сие, опираясь на ясное доказательство, заимствованное из собственной своей жизни. Итак, тождество действований в Отце, Сыне и Духе Святом ясно доказывает неразнственность естества. Почему если именованием Божества означается и естество, то общность сущности показывает, что наименование сие в собственном смысле прилично и Святому Духу.

Но не знаю, почему эти люди, готовые все доказывать, наименование Божества обращают в доказательство естества, как будто не знают из Писания, что естество не бывает чем-то жалуемым. Но Моисей произведен был в бога египтянам, как сказал ему вещавший им: "дах тя бога фараону" (Исх. 7: 1). Итак, наименование сие служит доказательством некоей силы тайнозрения, или действования. А Божие естество в отношении к тому, что оно само в себе, при всех промышляемых именованиях, как я рассуждаю, остается невыразимым. Ибо, познав Благодетеля, Судию Благаго, Праведного, и все, сему подобное, изучили мы разность действований, но чрез сие уразумение действований нимало еще не можем познать самое естество Действующего. Ибо когда составит кто понятие о каждом из сих именований и о самом естестве, которому даются именования, тогда не одно и то же понятие составлено им будет и об имени, и об естестве; а в вещах, о которых понятия инаковы, и естество различно. Итак, иное нечто есть сущность, к выражению которой и слово еще не найдено, и инаковое значение именований, какие даются сущности по какому-либо действованию, или достоинству.

Посему по общности именований находим, что никакой нет разности в действованиях, но и на то, что есть различие по естеству, не встречаем никакого ясного доказательства, потому что, как сказано, тождество действований заставляет подразумевать общность естества. Итак, будет ли Божество именованием действования, утверждаем, что как одно действование Отца, Сына и Святаго Духа, так и едино Божество, или имя Божества, согласно с мнением многих, указывает на естество, то, поелику не находим никакого различия в естестве, непогрешительно определяем, что Святая Троица – единое Божество.

Письмо 182 (190). К Амфилохию, епископу Иконийскому

Предлагает ему советы о постановлении епископов в Исаврийской Церкви; извещает, что по приказу Амфилохия имел разговор с Георгием и писал к Уалерию; уведомляет о делах Церкви Нисской; пересказывает Филоново мнение о манне; приводит свидетельство Писания о колесницах фараоновых; извещает о получении общительного письма от Симпия и пересылает к Амфилохию ответ свой на оное. (Писано в 374 г).

Сообразно со своею рачительностию и со своим усердием, которые всегда хвалю в тебе, позаботился ты и о Церкви Исаврийской. А что разделить сие попечение между большим числом епископов полезнее было для целого, это, думаю, всякому явно само собою. Не укрылось сие и от твоего благоразумия, как сам ты прекрасно заметил это, так дал о том знать и мне. Поелику же нелегко найти людей достойных, то, когда, с одной стороны, множеством епископов хотим снискать уважение и сделать, чтобы Церковь Божия, при большем их числе, управлялась строже, а с другой – неблагоискусностию призываемых доведем неприметным образом учение до унижения, тогда не приучим ли народ к холодности? Ибо и сам знаешь, что каковы настоятели, таковы большею частию бывают обыкновенно и подначальные. Поэтому, может быть, лучше предстоятелем города, если только это удобно, поставить кого-либо одного, только человека испытанного, и распоряжение частными делами возложить на его ответственность; если только он Божий слуга, делатель непостыдный, "не иский своея пользы, но многих, да спасутся" (1Кор. 10: 33). А он, как скоро увидит, что для понесения забот сих собственные его силы недостаточны, сам присоединит к себе делателей для жатвы. Посему если найдем такого человека, то признаюсь, что один стоит многих и что таким образом устроить попечение о душах и для Церквей полезнее, и для нас безопаснее. Если же неудобно, то позаботимся сперва дать предстоятелей малым городам и селениям, которые издревле имеют у себя епископский престол, и тогда уже поставим предстоятеля главному городу, чтобы новопоставленный не был нам впоследствии препятствием к сим распоряжениям и чтобы не начать нам тотчас домашней брани, потому что он захочет начальствовать над многими и не станет соглашаться на рукоположение епископов. А ежели и сие трудно и время того не дозволяет, то да постарается твое благоразумие о том, чтобы строго отделен был Исаврийскому епископу собственный его округ и он рукополагал некоторых только сопредельных. Прочее же да будет предоставлено нам, чтобы в удобное время могли мы всем прочим местам дать епископов, каких сами признаем более способными, подвергнув их сперва долгому испытанию.

Спрашивал я Георгия, как приказывало твое богочестие, и он отвечал то же, что сообщило и твое благоговение; и в рассуждении сего нам необходимо остаться в покое, возвергнув на Господа попечение о доме. Ибо уповаю на Святаго Бога, что даст разум, как и иным способом избавиться нам от нужд и предуготовить себе беспечальную жизнь. Если же неугодно сие, сам соблаговоли прислать ко мне записку с означением, о каком преимуществе надобно приложить нам старание; и тогда начну просить о сей милости каждого из сильных друзей – или даром, или за умеренную цену – как Господь наставит меня на путь.

Писал я брату Уалерию, как дал ты приказание.

Дела Нисской Церкви в таком же положении, в каком оставлены были твоим богочестием, и при содействии твоих молитв более и более поправляются. Отделившиеся тогда от нас частию отбыли ко Двору, а частию остаются, ожидая оттуда слуха. Но Господь силен соделать и надежды последних напрасными, и возвращение первых невозможным.

Филон, толкуя слово "манна", приписал ей (как сам узнал это из какого-то иудейского предания) такое качество, что она изменялась по представлению вкушающего; и хотя сама по себе была как пшено, сваренное в меду, однако же заменяла собою и хлеб, и мясо (притом или мясо птичье, или мясо животных, живущих на суше), и овощи (и сии опять по желанию каждого), и рыбу, так что во вкусе вкушающего вполне соблюдалось то, чем отличается качество каждого рода пищи.

В Писании известны колесницы, имеющие "всадники тристаты" (Исх. 15: 4); хотя на прочих колесницах бывает два ездока – возница и вооруженный воин; но колесницы фараоновы имели двух воинов и одного правившего браздами коней.

Симпий прислал ко мне учтивое и общительное письмо; написав на него ответ, послал я к твоему благоговению, чтобы ты, рассмотрев оный тщательно, приказал переслать к нему, разумеется, с приложением и своего письма.

Здравым, благодушествующим о Господе и молящимся за меня да дарует тебя и мне, и Церкви Божией человеколюбие Святаго.

Письмо 183 (191). К одному из епископов 51

Благодарит сего епископа за то, что первый начал переписку свою со св. Василием; просит его, по согласию с другими епископами, назначить место и время для Собора, чтобы чрез это восстановилось древнее единомыслие между отдаленными даже Церквами, которое прервано по разным подозрениям. (Писано в 374 г).

Прочитав письмо твоего благоговения, принес я великое благодарение Богу, потому что в выражениях сего письма нашел следы древней любви. Ты не подвергся тому, чем страждут многие, и не простер упорства до того, чтоб не самому начать дружеские сношения, но, зная, какого величия достигают святые смиренномудрием, избрал сей самый путь, чтобы, держась второго места, оказаться чрез это впереди меня. Это закон христианской победы; кто согласился иметь меньше, тот увенчивается. Посему, чтобы не отстать мне в благой ревности, вот и сам приветствую твою степенность и объявляю тебе мысль свою, что с утверждением, по благодати Божией, согласия между нами в вере, нет никакого другого препятствия быть нам "едино тело и един дух, якоже и звани во единем уповании" (ср.: Еф. 4: 4) ради звания.

Посему любви твоей предоставляется к доброму началу придать и остальное, собрать около себя единодушных, назначить время и место к свиданию, чтобы таким образом, по благодати Божией, сошедшись друг с другом, устроить нам Церкви по древнему образцу любви, и приходящую с той и с другой стороны братию почитать собственными своими членами, и посылая их как к своим, и принимая так же, как своих. Ибо это было некогда похвалою Церкви, что братия каждой Церкви, напутствованные небольшими символами, от одного до другого конца Вселенной, во всех находили себе отцов и братии, а ныне враг Церквей Христовых вместе с прочим похищает у нас и это: мы расписаны по городам, и каждый из нас в подозрении имеет ближнего. Что иное означает это, как не охлаждение в нас любви, которая одна, по слову Господа, отличает учеников Его? И, если угодно, сперва сами себя сделайте известными друг другу, чтобы знать нам, с кем у нас будет согласие. И таким образом, по общему соглашению избрав какое-нибудь место, для той и другой стороны незатруднительное, и время, удобное для путешествий, притецем друг к другу, и Господь управит наш путь. Будь здоров и благодушен; молись за меня, и да дарует мне тебя человеколюбие Святаго.

Примечание

51. Можно догадываться, что письмо сие писано к Симпию и есть то самое, о котором св. Василий упоминает в предыдущем письме. Поелику же оно, как опять из предыдущего письма видно, было переслано к св. Амфилохию, то и надписывается (в рукописях и изданиях) к сему последнему.

Письмо 184 (192). К Софронию, магистру

Благодарит Софрония за исполнение одной просьбы, тем более приятное для св. Василия, что сам Софроний (как писал он) в сем исполнении находил для себя двоякую милость, именно: получить Василиево письмо и послужить Василиевой нужде. (Писано в 374 г).

Если и ты, как сам писал ко мне, по несравненному своему усердию к добрым делам, получил две милости: одну, что прислано к тебе письмо, а другую, что послужил моей нужде, – то какова же, надобно полагать, моя благодарность, когда прочел я твое приятнейшее письмо и увидел, что с такою скоростию исполнено объявленное мною желание? Почему, с удовольствием принимая присланное, так как оно само по себе этого достойно, еще с большей приятностью взираю на сие и потому, что ты был первым действующим лицом в исполнении. Да дарует же нам Господь увидеть тебя в скором времени, чтобы изустно засвидетельствовать тебе свою благодарность и насладиться всеми твоими добротами!

Письмо 185 (193). К Мелетию, первому врачу

Остроумно сравнивая себя с журавлями, которые на зиму улетают в теплые страны, причинами, по которым не может приехать зимою в Мелетиеву пустыню, представляет сперва домашние дела, потом продолжительную лихорадку, а наконец крайнее изнурение сил; впрочем, обещается, если будет жив, быть у Мелетия весною. (Писано в 375 г).

Мне невозможно избежать неприятностей зимы, как журавлям. Напротив того, что касается до предведения будущего, то, может быть, не хуже я журавлей; а что касается до свободы в жизни, то почти столько же далеко мне до птиц, сколько и до способности летать. Сначала удерживали меня какие-то не досуги по житейским делам, потом непрерывные и сильные лихорадки так изнурили мое тело, что сам себе кажусь чем-то таким, что хуже и меня самого. После этого припадки четырехдневной лихорадки более двадцати раз повторяли свой круг. А теперь, когда, по-видимому, освободился я от лихорадок, до такого дошел изнеможения сил, что в этом не отличаюсь от паутины. Поэтому всякий путь для меня непроходим; всякое дуновение ветра для меня опаснее, чем треволнение для пловцов. Потому необходимо мне укрываться дома и ждать весны, если только доживу до весны, а не изнемогу от болезни, которая внедрилась в мои внутренности. Если же спасет меня Господь великою Своею рукою, то весьма охотно приду в вашу пустыню, весьма охотно обниму тебя, любезная для меня глава. Помолись только, чтобы жизнь моя устроялась на пользу душе.

Письмо 186 (194). К Зоилу

Отвечая на письмо Зоила, просит его писать чаще; о болезни своей пишет, что она превосходит всякое описание и что только Господь может даровать ему силы к терпеливому перенесению оной. (Писано в 375 г).

Что ты делаешь, чудный мой, превосходя меня в мере смирения? При такой своей учености, при таком искусстве писать письма, как видно сие из самих писем, просишь, однако же, у меня извинения, как будто в смелом каком предприятии, превышающем твое достоинство. Но, оставив эту иронию, пиши ко мне при всяком случае. Смыслю ли я что-нибудь в науках, то с удовольствием буду читать письма человека ученого. Постиг ли я, по учению Писания, какое благо – любовь, то отдам всю цену беседе человека, который любит меня. Лучше всего, если будешь писать ко мне о благах, каких желаю тебе, о телесном здоровье и благополучии всего дома.

Что касается до моего положения, да будет тебе известно, что оно не более сносно, как и обыкновенно бывает. Довольно сказать одно это и упомянуть тебе о немощи моего тела: потому что какая жестокая болезнь держит меня теперь, это нелегко и выразить словом и показать на деле; сверх недугов, о которых сам знаешь, открыто мною еще что-то новое. Но дело Благаго Бога даровать мне силу к терпеливому перенесению ударов, какими тело мое, к моей же пользе, поражает благодеющий мне Господь.

Письмо 187 (195). К Евфронию, епископу Колонии Армянской

Извиняется, что редко пишет к нему по дальнему расстоянию Колонии от больших дорог, и просит молиться о возвращении епископов из изгнания. (Писано в 375 г).

Поелику Колония, которую Господь дал тебе под управление, далеко отстоит от больших дорог, то к другим братиям в Малой Армении пишу часто, редко же посылаю письма к твоему благоговению, не надеясь найти человека, который бы понес их в такую даль. Но теперь, ожидая, что или сам ты прибудешь, или перешлют письмо епископы, к которым отправляю письма, пишу к твоему благоговению и приветствую тебя сим письмом как уведомляя, что, по-видимому, еще я на земле, так вместе прося о мне, чтобы Господь уменьшил скорби и, подобно какому-либо облаку, отвел от меня великое бремя болезни, лежащее на сердце моем. А сие будет, когда дарует скорое возвращение боголюбивейшим епископам, которые теперь в рассеянии и страждут за благочестие.

Письмо 188 (196). К Авургию

Приветствует его с блистательным прохождением высоких должностей; желает ему еще высших почестей и возвращения в отечество, пока еще жив сам он; о себе же извещает, что крайне изнемог от болезней. (Писано в 375 г).

Молва, вестница доброго, не перестает извещать нас, что ты сияешь, подобно звезде, являясь то над той, то над другой частию варварской страны; то доставляя продовольствие войску, то в светлой одежде представляясь царю. Молю же Бога, чтобы предприятие твое исполнилось по предположенному и чтобы достигнуть тебе высших почестей, а со временем явиться в отечестве, пока еще я на земле и дышу этим воздухом. Ибо столько остается во мне жизни, чтобы переводить только дыхание.

Письмо 189 (197). К Амвросию, епископу Медиоланскому

Благодарит Бога за открывшийся случай к переписке с Амвросием, приветствует его со вступлением на епископский Медиоланский престол; хвалит его за усердие к предшественнику своему, блаженному Дионисию; подробно описывает, как посланные Амвросием за мощами сего Дионисия, при содействии пресвитера Фирасия, не без труда испросили их у сохранявших сии мощи; доказывает и свидетельством своим подтверждает несомненную подлинность сих мощей. (Писано в 375 г).

Всегда велики и многочисленны дары Владыки нашего, и величие их неизмеримо, и множество неисчислимо. А для приемлющих милости благосознательно одним из величайших даров есть этот настоящий: а именно, что нам, которые всего более разделены между собою местоположением, дан случай сблизиться друг с другом посредством переписки. И два способа даровал Он нам узнать друг друга – один чрез личное свидание, а другой чрез письменное сношение.

Итак, поелику узнал я тебя из беседы твоей, и узнал не телесные черты напечатлев в своей памяти, но в разнообразии речей твоих изучив доброту внутреннего человека, потому что каждый из нас "от избытка сердца глаголет"(ср.: Мф. 12: 34), то прославил я Бога нашего, Который в каждом роде избирает угодных Ему, Который древле из пастырей овчих воздвиг вождя народу Своему, и Амоса из пастыря коз, укрепив Духом, возвел в пророка, а ныне из царствующего града такого мужа, которому вверено было начальство над целым народом, который возвышен в образе мыслей, известен в целом свете знатностию рода, блистательным состоянием, силою слова, привлек в попечители о стаде Христовом. И отринув все мирские преимущества "и вменив их тщету быти, да Христа приобрящет" (ср.: Флп. 3: 7–8), согласился он принять кормило великого и славного верою в Бога корабля Церкви Христовой. Итак, человек Божий, поелику не от человек ты принял Евангелие Христово или научился ему, но Сам Господь из судей сея земли возвел тебя на кафедру Апостолов, то подвизайся подвигом добрым, уврачуй недуги в людях, если коснулась кого болезнь арианского безумия; обнови древние следы отцов и продолжением непрерывных сношений старайся назидать на том основании любви к нам, которое уже положил. Ибо таким образом можем мы быть близкими между собою духом, хотя по месту жительства на земле весьма удалены друг от друга.

Усердие твое к блаженнейшему епископу Дионисию и попечение о нем свидетельствуют о всей любви твоей ко Господу, об уважении твоем к предшественникам и об усердии к вере. Ибо расположение к благопопечительным сослужителям имеет отношение к Самому Владыке, Которому они послужили. И кто чтит подвизавшихся за веру, тот явным образом имеет равную с ними ревность по вере. Почему этот один поступок свидетельствует о великой добродетели.

Уведомляю же твою о Христе любовь, что ревностнейшие братия, избранные твоим благоговением на служение сему доброму делу, сперва благонравием своим снискали похвалу всему клиру, потому что своим благоприличным поведением доказали общее всех постоянство; а потому, употребив все старание и искусство, вытерпели путешествие в непроходимую зиму и со всем усилием убеждали верных стражей блаженного тела уступить им хранило собственной своей жизни. И да будет тебе известно, что сих стражей никогда не принудило бы ни начальство, ни могущество человеческое, если бы не склонила их к уступке твердость намерения сих братии. А более сего к совершению желаемого содействовало присутствие возлюбленнейшего и благоговейнейшего сына нашего, сопресвитера Фирасия, который, добровольно подъяв труд путешествия, как удержал сильный порыв тамошних верных, так, убедив словом своим противящихся и взяв мощи с подобающей честию при пресвитерах, диаконах и при многих других, боящихся Господа, соблюл их братиям.

И вы приимите сии мощи с такою же радостию, с какою печалию отпустили их хранившие. Никто да не колеблется, никто да не сомневается! Это он самый, непобедимый подвижник. Господь знает кости сии, подвизавшиеся вместе с блаженною душою, и вместе с нею увенчает их в день Праведного Своего воздаяния, по написанному, что должны мы предстать пред Судилищем Христовом, "да приимет кийждо, яже с телом содела" (2Кор. 5: 10). Один был ковчег, приявший в себя сие честное тело; никто другой не лежал близ его; могила была заметна, свидетелем служило воздаваемое чествование; христиане, странно-приявшие его, и тогда положили, и теперь вынули собственными своими руками. Они плакали, как лишаемые отца и заступника, однако же отпустили, предпочитая собственному утешению вашу радость. Итак, отдавшие благоговейны, приявшие – строгие исполнители своего дела; ни в чем нет лжи, ни в чем нет обмана. Свидетельствую о сем: да не клевещут у вас на истину!

Письмо 190 (198). К Евсевию, епископу Самосатскому

Оправдывается, что не по его вине не получены Евсевием письма от Василия и из Самосат; продолжительность зимы и непривычку клириков своих к путешествиям представляет причиною, по которой не посылал доселе к Евсевию никого из своих; извещает, что неохотно и теперь отпускает к нему чтеца Евсевия; о делах на Востоке не пишет потому, что сообщат о них Евсевию отправляемые с письмом; о себе же уведомляет, что не имеет и надежды на продолжение своей жизни. (Писано в 375 г).

После письма, доставленного мне приставами, получил я еще другое, позднее ко мне посланное. Сам же писал я не много писем, потому что не было отправляющихся к вам: впрочем, послано больше четырех, а с ними и те письма, которые принесены мне из Самосат после первых писем твоего богочестия, запечатав, переслал я к достопочтеннейшему брату Леонтию, смотрителю за мерами в Никее, прося, чтобы он доставил их домоправителю достопочтеннейшего брата Софрония, а этот постарался переправить к вам. Итак, поелику письма переходят через много рук, то, вероятно, недосуг или нерадение одного кого-нибудь были причиною, что не получены они твоим благоговением. Поэтому прошу извинить за редкость писем.

А что надобно было послать кого-нибудь из своих, и я сего не сделал, то справедливо ты по своему благоразумию взыскиваешь за это и бранишь меня. Но да будет тебе известно, что зима у нас была продолжительна, отчего все пути до самых дней Пасхи оставались прегражденными, и не нашлось у нас человека, который бы смело пустился в затруднительное путешествие. Ибо хотя причт, по-видимому, у меня многолюден, но состоит из людей, не привыкших к путешествиям, потому что никто не занимается торговлею, не любит проживать на стороне, но многие берутся за искусства, требующие сидячей жизни, и тем снискивают себе насущное пропитание. Вот и сего брата, которого теперь послал к твоему благоговению, вызвав из села, употребил я на дело сие, чтобы доставить письма твоему преподобию, и как о наших делах обстоятельно пересказать тебе, так и нам донести по милости Божией подробно и вскорости о всем, что делается у вас.

И любезнейшего брата Евсевия, чтеца, который давно спешит к твоему богочестию, удерживал я в ожидании благорастворенной погоды. Да и теперь у меня немалая забота, чтобы непривычка к путешествиям не причинила ему чего-нибудь и не послужила причиною недуга телу, которое склонно к болезненным припадкам.

О нововведениях на Востоке излишнее для меня дело писать в письме, потому что братия сами от себя могут рассказать о сем подробно.

Но знай, досточтеннейшая для меня глава, что, когда писал я это, был крайне болен и меня оставили все надежды жить долее. Ибо невозможно ни исчислить множества бывших со мною припадков, ни описать, какова моя слабость и какова сила и злокачественность лихорадок; разве только из всего этого надобно заключить, что исполнил уже я время пресельничества в этой бедственной и болезненной жизни.

Письмо 191 (199). К Амфилохию, о правилах, второе каноническое послание 52

В ответ на вопросы Амфилохиевы объясняет и подтверждает изложенное в первом каноническом послании о браке, о падших девах, о крещении еретиков. (Писано в 375 г).

Давно изготовив ответы на вопросы, предложенные мне твоим благоговением, не отсылал я письма. То не давала мне времени продолжительная и опасная болезнь, то не было людей, с кем послать. Ибо у нас мало и знающих дорогу, и готовых на такие услуги. Потому, узнав причины замедления, извини меня в этом. А я подивился в тебе любознательности и вместе смиренномудрию, потому что не отказываешься учиться, будучи сам поставлен в чине учителя, и учиться у меня, который не имею у себя ничего столько важного, чтобы знать это другим. Но, впрочем, поелику по страху Божию не отказываешься совершить дело, которое нелегко было сделать другому, то и мне, даже и сверх сил, надобно помогать твоему усердию и благой твоей ревности.

Правило 17. Спрашивал ты меня о пресвитере Вианоре, может ли быть принят в клир по причине данной им клятвы? Сколько помню, предложил уже я антиохийским клирикам о всех, вместе с ним клявшихся, общее некоторое правило, чтобы устранились они общественных собраний, а наедине действовали как пресвитеры. Сие-то самое и ему дает свободу к продолжению своего служения, потому что священство его не в Антиохии, а в Иконии, которую, как писал ты ко мне, избрал он для жительства вместо Антиохии. Итак, человек сей может быть принят, но твое благоговение да потребует у него, чтобы покаялся в клятве, которую с такою готовностию дал человеку неверному, не возмогши перенести невыгод такой малой опасности.

Правило 18. О падших девах, которые обещали Господу жить в чистоте и потом, впав в плотские страсти, отказываются от своих обещаний, отцы наши, в простоте и с кротостию снисходя к немощам поползнувшихся, узаконили принимать их через год, сделав о них такое же постановление, как и о двоебрачных. Но поелику Церковь с течением времени, по благодати Божией, укрепляется в силах и умножается ныне сонм дев, то мне кажется, что надобно строго вникнуть и в дело, как представляется оно по самому понятию, и в мысль Писания, какую можно извлечь чрез умозаключение. Вдовство меньше девства, следовательно, и грех вдов гораздо легче греха дев. Итак, посмотрим, что написано Павлом к Тимофею. "Юных же вдовиц отрицайся: егда бо разсвирепеют противу Христа, посягати хотят, имущия грех, яко первыя веры отвергошася" (ср.: 1Тим. 5: 11–12). Посему если вдова подлежит весьма тяжкому осуждению, как отвергшаяся веры во Христа, что надобно заключить нам о деве, которая есть невеста Христова, священный сосуд, принесенный в дар Владыке? Велик грех, если и раба, вдаваясь в тайный брак, наполняет дом растлением и худою жизнию бесчестит господина; конечно же, более тяжек грех, если невеста делается прелюбодейцей и, обесчестив союз свой с женихом, предается распутным наслаждениям. Итак, вдова осуждается как растленная раба, а дева подлежит осуждению наравне с прелюбодейцей. Как имеющего связь с чужою женою называют прелюбодеем, не прежде соглашаясь принимать в общение, как по прекращении им греха, так это же положим правило и в рассуждении того, кто живет с девою. Необходимо же теперь заметить наперед, что девою именуется добровольно посвятившая себя Господу, отказавшаяся от брака и предпочетшая жизнь в святыне. Обеты же признаем вменяемыми с того времени, с которого по возрасту начинается полное употребление разума; ибо детских слов в подобных делах, без сомнения, не должно признать решительными. Но которая имеет сверх шестнадцати или семнадцати лет, владеет уже рассудком, долго была испытываема и по испытании осталась твердою и неотступно просит о принятии, ту надобно тогда включить в число дев и обет ее утвердить, а за нарушение оного строго наказывать. Ибо многих приводят родители, братья и кто-нибудь из родственников прежде совершенного возраста и не по собственной их наклонности к безбрачной жизни, но имея в виду что-либо житейское; таковых не должно принимать вдруг, пока ясно не изведаем собственного их расположения.

Правило 19. Обет же мужчин нам и неизвестен, разве которые причислились к чину монашествующих, о каковых само собою предполагается, что приемлют на себя безбрачную жизнь. Впрочем, и в рассуждении их признаю приличным предварительно их спрашивать и принимать от них ясный обет; почему, когда обратятся к жизни плотоугодной и сластолюбивой, подвергать их одному наказанию с блудниками.

Правило 20. Женщин, которые, находясь в ереси, дали обет девства, а потом избрали супружество, думаю, не надобно осуждать; ибо "елика закон глаголет, сущим в законе глаголет" (Рим. 3: 19). А не подклонившиеся еще под иго Христово не знают и законоположения Владычного. Почему они должны быть принимаемы Церковью и как во всем другом, так и в этом получить прощение по вере во Христа. И вообще все, сделанное во время оглашения, не подвергается ответственности. Их же, как известно, Церковь не принимает без Крещения. Почему в рассуждении их всего необходимее соблюдать преимущества рождения.

Правило 21. Если муж, живя с женою и не удовольствовавшись браком, впадает в блуд, то такового признаем блудником и надолго подвергаем духовным наказаниям; впрочем, не имеем правила подвергать его осуждению за прелюбодеяние, если грех сделан со свободною от брака, потому что прелюбодейца, как сказано, непорочна и неосквернена не будет и не возвратится к мужу своему (см.: Иер. 3: 1), и "держай прелюбодейцу, безумен и нечестив" (ср.: Притч. 18: 23), а впадший в блуд не отлучается от сожительства со своею женою. Почему как жена приимет мужа своего, возвращающегося от блуда, так муж изгонит из дома своего оскверненную им. Нелегко найти сему основание, но так превозмог обычай.

Правило 22. Тех, которые имеют жен чрез похищение, если взяли обрученных с другими, не прежде надобно принимать, но когда похищенные будут отняты у них и предоставлены в волю обручившихся с ними вначале, чтобы или взяли их, если хотят, или дали им свободу. Если же кто возьмет необрученную, то должно отнять ее, возвратить родным и предоставить воле родных, будут ли то родители, братья или кто-либо из имеющих власть над девицею; и, если, они пожелают отдать ему, утвердить их сожительство, и, если не дадут согласия, не принуждать. Кто имеет женою растленную им прежде или тайно, или насильственно, тому необходимо понести наказание за блуд; наказание же блудникам определено четырехлетнее. В первый год не допускаются они до молитв и должны плакать при дверях церковных; во второй – принимаются в число слушающих; в третий – допускаются к покаянию; в четвертый – к стоянию с народом, с запрещением делать приношения, а потом уже дозволяется им приобщение Благаго.

Правило 23. О тех, которые вступают в супружество с двумя сестрами или которые выходят в замужество за двух братьев, выдано мною письмо [53], с которого список послал я к твоему благоговению. А кто взял жену брата своего, тот будет принят не прежде, как оставив ее.

Правило 24. Вдову, включенную в число вдовиц, то есть получающую пропитание от Церкви, по вступлении ее в замужество Апостол признал достойною презрения (см.: 1Тим. 5: 11). А вдовцу не положено никакого закона – для такового достаточно наказание, налагаемое на двоебрачных. Вдова, достигшая шестидесяти лет, если захочет опять жить с мужем, да не сподобится приобщения Благаго, пока не исцелится от нечистой страсти. Если же включим ее в число вдовиц прежде шестидесяти лет, то вина наша, а не ее.

Правило 25. Кто имеет женою растленную им, тот подвергнется наказанию за растление, но получит позволение иметь ее женою.

Правило 26. Блуд – не брак и даже не начало брака. Почему если возможно, чтобы вступившие в связь блудно разлучались, то это всего лучше; если же они всемерно желают жить вместе, то пусть понесут наказание, но и получат дозволение, чтобы не было чего худшего.

Правило 27. О пресвитере, по неведению вступившем в незаконный брак, определил я, что нужно, то есть чтобы оставался он на своей кафедре, но от прочих священнодействий удерживался, ибо достаточно таковому, что получает прощение. Но не следует благословлять других [54] тому, кто обязан ухаживать за собственными своими ранами. Ибо благословение есть преподаяние святыни, а кто не имеет ее, как впадший в грех неведения, тот как преподаст другому? Поэтому да не благословляет ни всенародно, ни наедине, да не раздает другим Тела Христова, да не совершает и другого какого священнодействия, а только довольствуется правом восседать с иереями и да плачет пред Господом, чтобы отпущен ему был грех неведения.

Правило 28. Достойным смеха показалось мне, что некто дал обет воздерживаться от свиных мяс. Почему благоволи научить их, чтобы удерживались от невежественных зареканий и обетов, между тем дозволь, чтобы употребление почиталось безразличным; ибо ни кое "создание Божие отметно со благодарением приемлемо" (ср.: 1Тим. 4: 4). Почему и обет достоин смеха, и воздержание не необходимо.

Правило 29. Начальников, которые дают клятву, что сделают зло подчиненным, весьма надлежит вразумлять. А вразумление для них двоякое: одно – чтобы учились не давать клятв безрассудно, другое же – чтобы учились не оставаться при худых своих намерениях. Посему кто связал себя клятвою на злое дело, тот пусть принесет покаяние за опрометчивость в клятве, да не поддерживает своего лукавства под видом благоговения. Сохранение клятвы не принесло пользы Ироду, который, чтобы не нарушить клятвы, сделался убийцею Пророка. Клятва вообще запрещается, тем более достойна осуждения клятва, данная в злом деле. Почему давшему клятву надобно переменить свою мысль, а не стараться о поддержании своего беззаконного намерения. Исследуй подробнее сию несообразность. Если бы кто дал клятву выколоть глаза брату, хорошо ли ему подобное дело привести в исполнение? Если кто убьет или вообще ради клятвы преступит какую-нибудь заповедь? Ибо "кляхся и поставих" не грех делать, но "сохранити судьбы правды Твоея" (ср.: Пс. 118: 106). Как заповедь надобно поддерживать с непреложною решимос-тию, так грех всемерно должно истреблять и уничтожать.

Правило 30. О похитителях древнего правила не имеем, но составили свое мнение: им и участвовавшим с ними вместе в похищении – три года быть вне молитв. Но похищение, сделанное без насилия, не подлежит ответственности, если побуждением к делу служили не растление невинности и не кража. Вдова же свободна, и от нее зависит последовать за похитителем. Почему не должно нам заботиться о том, что показывают наружно.

Правило 31. Если муж отлучился и не является, то жена его, прежде удостоверения о смерти его, вступившая в сожитие с другим, прелюбодействует.

Правило 32. Клирики, учинившие смертный грех, низводятся со своей степени, но не лишаются приобщения с мирянами, ибо не отмстиши "дважды купно" (ср.: Наум. 1: 9).

Правило 33. Жена, которая родила на пути и оставила в пренебрежении рожденное ею, да подлежит осуждению в убийстве.

Правило 34. О женщинах, которые впали в прелюбодеяние и сами исповедали свой грех из благоговения или как ни есть обличены во грехе, отцы наши не повелели объявлять всенародно, чтобы облеченным не дать причины к смерти; установили же оставаться им без приобщения, пока не исполнится время покаяния.

Правило 35. В рассуждении мужа, оставленного женою, надобно иметь в виду причину, по которой оставлен. Если окажется, что жена удалилась без причины, то муж достоин прощения, а жена достойна наказания. Прощение же будет ему дано, когда оставят его в общении с Церковию.

Правило 36. Жены воинов, которые, не имея известий о мужьях, вступили в брак, подлежат тому же осуждению, как и жены, которые не дождались возвращения отлучившихся мужей. Впрочем, дело более достойно здесь извинения, потому что более причин заключать о смерти мужей.

Правило 37. Кто по отъятии у него чужой жены вступил в брак, тот за прежнюю будет обвинен в прелюбодеянии, а за вторую не подлежит ответственности.

Правило 38. Девицы, вышедшие замуж против воли отца, творят блуд. Примирением с родителями дело, по-видимому, поправляется. Впрочем, не вдруг допускаются они к приобщению, но да останутся под наказанием три года.

Правило 39. Живущая с прелюбодеем во все это время есть прелюбодейца.

Правило 40. Отдавшаяся мужу против воли господина сделала блуд. Но после сего воспользовавшаяся дозволенным ей браком признается замужнею. Почему первое есть блуд, а последнее брак. Ибо взаимные договоры находящихся во власти других не имеют никакой твердости.

Правило 41. Вдова, имеющая власть над собою, может неукоризненно пребывать в сожительстве с мужем, если никто не расторгает сего сожительства; потому что Апостол сказал: "аще умрет муж, свободна есть, за негоже хощет, посягнути, точию о Господе" (ср.: 1Кор. 7: 39).

Правило 42. Браки, заключенные без согласия владельцев, суть блудодеяния. Потому сходящиеся между собою при жизни отца или господина подлежат ответственности, пока господа не изъявят согласия на сожитие. Тогда оно получает твердость супружества.

Правило 43. Кто нанес ближнему смертный удар, тот убийца, сам ли он начал бить или мстил.

Правило 44. Диаконисса, впадшая в блуд с язычником, должна быть допущена к покаянию, а приношение дозволено ей будет в осьмое лето, разумеется, если живет в чистоте. Если же язычник по принятии веры приступает опять к святотатству, то он возвращается на свою блевотину. Посему не дозволяем, чтобы тело диакониссы, как освященное, было в плотском употреблении.

Правило 45. Если кто, приняв имя христианина, предает поруганию Христа, то нет ему пользы в наименовании.

Правило 46. Вступившая по неведению в брак с тем, кто оставлен на время женою, а потом отпущенная им по причине возвращения прежней жены, хотя впала в блуд, впрочем, по неведению. Почему ей не возбранится брак, но лучше, если останется так.

Правило 47. Енкратиты, саккофоры и апотактиты подлежат тому же суду, как и новатиане. О последних издано правило, хотя и различное, а о первых умолчано, но мы на одном основании перекрещиваем таковых. Если же у нас, как и у римлян, перекрещивание по некоторому усмотрению запрещается, то наше основание пусть имеет силу, потому что ересь их есть как бы отрасль маркионитов, которые гнушаются браком, отвращаются от вина и создание Божие называют оскверненным. Посему-то и не принимаем их в Церковь, если не крестятся нашим Крещением. Которые, подобно Маркиону и другим еретикам, предполагают Бога творцом зла, те пусть не говорят, что крестились во имя Отца, Сына и Святаго Духа. Почему, если угодно сие, надобно собраться большему числу епископов и таким образом изложить правило, чтобы и действующий был в безопасности, и отвечающий имел достоверность, когда дает ответ о чем-либо подобном.

Правило 48. Жена, оставленная мужем, по моему мнению, должна оставаться безбрачною, ибо если Господь сказал: "отпущаяй жену свою, разве словесе любодейнаго, творит ю прелюбодействовати" (Мф. 5: 32), то преградил ей общение с другим тем самым, что назвал ее прелюбодейцей. Ибо возможно ли, чтобы муж подлежал ответственности как виновник прелюбодейства, но невинна была жена, которую Господь назвал прелюбодейцей за общение с другим мужем?

Правило 49. Растление по принуждению да не подлежит ответственности. Почему и раба, если потерпела насилие от своего господина, не подлежит ответственности.

Правило 50. На троебрачие нет закона, почему третий брак законом не допуска­ется. На таковые дела смотрим как на осквернение Церкви, но не подвергаем их всенародным осуждениям как более сносные, нежели явное распутство.

Примечание

52. См.: Каноническое послание второе. Предисловие. Правила 17–50 / Книга Правил... - С. 319–330

53. См.: Письмо 155 (160). К Диодору издании

54. Слово "других" отсутствует в издании 1911 г., но имеется в "Книге Правил..."

Письмо 192 (200). К Амфилохию, епископу Иконийскому

По болезни и множеству дел не писав к св. Амфилохию целую зиму, приветствует его сим письмом, посылаемым с Мелетием, просит молиться о разрешении его от тела, о мире Церкви, также принять на себя попечение о его Церкви, как о собственной своей; поручает его охранению и молитвам Мелетия и Мелития; приглашает к себе на день памяти св. мученика Евпсихия. (Писано в 375 г).

У меня болезнь следует за болезнию, к тому же не досуги по делам церковным и от злоумышляющих на Церкви задерживали меня всю зиму и до самого этого времени, как принимаюсь за сие письмо. Поэтому не было у меня возможности ни послать кого-нибудь, ни самому посетить твое благоговение. А догадываюсь, что таковы же были и твои иные обстоятельства. Не о болезни разумею это – да не будет сего! да подаст Господь здравие телу твоему в достаточной мере, чтобы служить заповедям Его! Говорю же о том, что попечение о Церквах и тебе делает то же развлечение. И теперь намеревался я послать кого-нибудь для сего же самого, чтобы осведомиться о твоем положении.

Но поелику возлюбленнейший сын Мелетий, сопровождая новобранцев, подал мне мысль чрез него приветствовать тебя, то с удовольствием взялся я за этот случай писать и прибег к такому подателю письма, который может даже заменить собою письмо, и по правдолюбию нрава, и потому, что ему небезызвестны дела мои. Чрез него более всего умоляю твое благоговение помолиться о нас, чтобы Господь дал мне освобождение от сего обременительного тела и Церквам Своим – мир, тебе же – безмолвие и свободу, когда устроишь дела в Ликаонии, как начал, апостольски, посетить и здешние места, хотя буду еще во плоти, хотя получу уже повеление переселиться ко Господу, посетить и взять на себя попечение о моей стороне, как о своей собственной, так как она и действительно тебе своя, и нетвердое подкрепить, коснеющее возбудить, все же, по благодати пребывающего в тебе Духа, преобразовать в благоугодное Господу.

Досточестнейших же сынов моих Мелетия и Мелития, которых издавна знаешь и признаешь своими, приими в сохранение, молясь о них. Ибо сего достаточно им для всякой безопасности.

Соблаговоли приветствовать от меня и живущих при твоем преподобии, и весь клир, и народ, тобою пасомый, и боголюбивейших братии и сослужителей наших.

Помни день памяти блаженнейшего мученика Евпсихия, не ожидай нового напоминания и не старайся, чтобы свидание наше последовало не прежде сего дня, но предвари и обрадуй меня, если буду еще на земле. А дотоле здравым о Господе и молящимся о нас да будешь сохранен и нам, и Церквам Божиим благодатию Святаго!

Письмо 193 (201). К Амфилохию, епископу Иконийскому

По многим причинам желая видеться со св. Амфилохием, поелику обоих удерживала от сего болезнь, и сам просит извинения, и его охотно извиняет. (Писано в 375 г).

По многим причинам желаю видеться с тобою, и чтобы иметь тебя советником в делах, какие у меня под руками, и вообще, чтобы, видясь с тобою редко, иметь некоторое утешение в сей утрате. Но поелику одно и то же удержало обоих, и тебе приключившаяся болезнь, и мой недавний недуг, еще не оставивший меня, то, если угодно, оба извиним друг друга, чтобы самим себя взаимно освободить от обвинения.

Письмо 194 (202). К Амфилохию, епископу Иконийскому

Удерживаемый не совершенно прекратившейся болезнию, просит св. Амфилохия на несколько дней отложить Собор; если же дела требуют поспешности, считать его присутствующим на Соборе. (Писано в 375 г).

И в другое время для меня очень важно сойтись с твоим преподобием, тем паче теперь, когда такой важности дело, собирающее нас вместе. Но поелику таковы остатки моего недуга, что не дозволяют мне и малейшего движения, и, совершив путь на колеснице только до мучеников, впал я опять почти в прежнюю болезнь, то по необходимости удостоюсь от вас извинения. И если можно отложить дело на несколько дней вперед, то, по благодати Божией, буду с вами вместе и приму участие в заботах. Если же дела требуют поспешности, при Божием содействии, делайте, что у вас под руками, но причислите к себе и меня, как присутствующего и прилагающего руку свою к тому, что хорошо сделано.

Здоровым и благодушествующим о Господе, молящимся о мне, да будешь сохранен Церкви Божией благодатию Святаго!

Письмо 195 (203). К приморским епископам

Удержанный многими препятствиями от свидания с сими епископами и обманувшись в надежде на их посещение, св. Василий сам начинает с ними переписку; изъявляет свою готовность отвечать перед ними на обвинения и отдать себя на их суд; просит только не осуждать его без исследования дела и не отзываться тем, что дело их не касается; а для сего исследования, если не прибудут в Кесарию сами, соглашается явиться к ним, куда назначат; объясняет, почему, вняв совету каппадокиян, посылает письмо сие с пресвитером Петром. (Писано в 375 г).

Сильное было у меня стремление свидеться с вами, но всегда встречалось какое-нибудь препятствие, останавливавшее меня в исполнении этого желания. Меня удерживали или телесная болезнь (о которой, конечно, и вам известно, что она неотлучно со мною, с раннего возраста и до этой старости, вместе росла и учит меня, по праведному суду все устрояющего Бога), или заботы о Церквах, или состязания с восстающими против слова истины. Потому доселе провожу время в великой скорби и печали, сознавая, что недостает у меня вашего соучастия. Ибо от Самого Бога, Который для того восприял на Себя пришествие во плоти, чтобы, показав примеры, как должны мы поступать, привести в порядок жизнь нашу и собственным гласом возвестить нам Евангелие Царствия, от Него научившись, что "о сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любите друг друга" (ср.: Ин. 13: 35: 34), и что Господь, намереваясь довершить Свое во плоти домостроительство, в предпутный дар ученикам Своим оставил мир Свой, сказав: "мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам" (ср.: Ин. 14: 27), не могу сам себя уверить, что, без взаимной любви с другими и без старания, по мере сил моих, пребывать в мире со всеми, можно мне достойным образом именоваться рабом Иисуса Христа.

Много времени ждал я, не будет ли мне какого посещения и от вашей любви. Небезызвестно вам, что поставлен я у всех на виду; подобно подводным камням, выдавшимся из моря, на себя принимаю ярость еретических волн, и они, разбиваясь о меня, не затопляют того, что за мною. А когда говорю: не себе, не человеческой приписываю это силе, но благодати Бога, Который являет силу Свою в немощи человеческой, как Пророк говорит от лица Господня: "Мене ли не убоитеся, иже положих песок предел морю?" (ср.: Иер. 5: 22). Ибо Он, Мощный, такою вещию, которая всего бессильнее и презреннее, – песком, связал великое и неудержимое море. Итак, поелику подобное есть нечто и в моем положении, то следовало, чтобы любовь ваша часто присылала каких-либо близких вам людей для посещения меня, утесненного, а еще чаще приходили ко мне дружелюбные ваши письма, то подкрепляющие меня в усердии, то исправляющие, если в чем погрешаю. Ибо не отрекаюсь, что подвержен я тысячам преткновений как человек и как живущий во плоти.

Но поелику в предшествовавшее сему время или по неусмотрению того, что было прилично, не воздали вы, достопочтеннейшие братия, должного мне, или, будучи предубеждены чьими-либо клеветами на меня, не почли меня достойным дружелюбного посещения, то вот сам теперь и начинаю переписку и признаю себя готовым перед вами сложить с себя взводимые на меня вины, если только мои обидчики согласятся стать со мною лицом к лицу пред вашим благоговением. Ибо и я, обличенный, узнаю грех свой; и вы, по обличении, получите прощение от Господа, уклоняясь от общения со мною, грешником; и обличившие не лишатся награды за то, что огласили скрытный мой порок. Если же прежде обличения осуждаете меня, то я никакой, правда, не потерплю от сего обиды, кроме того, что утрачу всего драгоценнейшее для меня достояние – любовь к вам; но вы и это самое потерпите, лишившись меня, и окажетесь противящимися Евангелию, которое говорит: "еда закон наш. судит человеку, аще не слышит" от него прежде и разумеет, что творит? (Ин. 7: 51). А кто изливает на меня свои укоризны, но не представляет доказательств на то, что говорит, тот, как окажется, сам на себя наложит худое наименование за безрассудное употребление слов. Ибо клевещущего как иначе должно называть, если не дать ему того наименования, какого домогается он самим поступком своим? Поэтому и укоряющий меня пусть будет не клеветником, но обвинителем, лучше же сказать, пусть не принимает на себя и имени обвинителя, но будет братом, вразумляющим с любовию и обличающим для исправления; а вы пусть будете не слушателями укоризн, но исследователями обличений, и я не буду оставлен не уврачеванным оттого, что не объявлен мне грех мой.

Не предавайтесь такой мысли: "Живя в стране приморской, не участвуем мы в бедствиях, какие постигают многих, и не имеем нужд в помощи других; потому какая нам надобность в общении с другими?". Господь, хотя острова отделил морем от твердой земли, однако же островитян с жителями твердой земли связал любовию. Ничто не разлучает между собою нас, братия, если по своему произволу не произведем разлучения. У нас "един Господь, едина вера" и то же упование (ср.: Еф. 4: 5: 4). Ежели почитаете себя главой Кафолической [55] Церкви, то глава не может сказать ногам: не имею в вас нужды. А если ставите себя и в другом звании членов церковных, опять не можете сказать поставленным с вами в том же теле: не имеем в вас нужды. Ибо руки одна у другой требуют содействия, и ноги одна другую подпирают, и глаза при взаимном согласии видят ясно. Я сознаюсь в своей немощи и домогаюсь единомыслия с вами. Ибо знаю, что, хотя и не присутствуете телесно, но помощию молитв доставите мне великую пользу в обстоятельствах самых тесных. И пред людьми не благоприлично, и Богу не благоугодно, чтобы говорили вы подобные слова, каких не употребляют и язычники, не знающие Бога. О них слышим, что хотя населяют страну всем изобильную, однако же, по неизвестности будущего, высоко ценят взаимное союзничество и домогаются иметь между собою сношения как нечто для них выгодное. А мы, имея у себя таких отцов, которые учредили, чтобы символы общения в кратких чертах обносимы были от одного конца земли до другого и чтобы все были согражданами и ближними всех, отделяемся теперь от Вселенной и не стыдимся разъединения, не представляем себе, что расторжение единомыслия приносит вред, не ужасаемся, что и на нас простирается страшное изречение Господа нашего, Который сказал: "за умножение беззакония изсякнет любы многих"(Мф. 24: 12).

Нет, досточестнейшие братия, не потерпите сего, но и за прошедшее утешьте меня мирными писаниями и дружелюбными приветствиями, как бы нежным неким прикосновением умягчив рану сердца моего, нанесенную мне прежним вашим нерадением. И если располагаетесь сами прибыть ко мне и лично исследовать мои недуги, действительно ли они таковы, как вы о них слышали, или погрешности мои представлены вам с ложными прибавлениями и оттого кажутся очень тяжкими, – то пусть и сие будет. С отверстыми руками готов я ожидать вашего прибытия и предать себя строгому вашему исследованию, только бы всем этим управляла любовь. А если и у себя угодно вам назначить место, куда бы явившись, исполнил я лежащий на мне долг посетить вас и доставил вам случай произвести надо мною возможное испытание, чтобы и предшествовавшее было уврачевано, и в будущем не оставалось никакого места клеветам, то пусть и сие будет. Ибо нет в том сомнения, что хотя и немощна моя плоть, но, пока дышу, обязан ничего не упускать к созиданию Церквей Христовых. Посему не уклоняйтесь от исполнения сей моей просьбы и не доводите меня до необходимости и другим высказать болезнь моего сердца. Ибо знаете, братия, что доселе в себе скрываю скорбь, стыдясь о том, что чуждаетесь вы меня объявить кому-либо из отдаленных, но имеющих со мною общение, чтобы и их не опечалить, и не доставить радости ненавистникам нашим.

Сие написал я теперь один, но посылаю по приговору всех братии в Каппадокии; и они присоветовали мне не с кем бы то ни было отослать письмо сие, но употребить на то человека, который бы по своей смышлености, какую имеет по Божией благодати, в состоянии был сам дополнить, чего не коснулся я в письме, опасаясь продлить его сверх меры. Разумею же возлюбленного мне и благоговейнейшего брата сопресвитера Петра, которого и приимите с любовию, и к нам отпустите с миром, да будет он для меня вестником доброго.

Примечание

55. В издании 1911 г.: "повсемственной"

Письмо 196 (204). К неокесарийцам

Жалуется неокесарийцам на них же самих, что при многих и важных побуждениях к единению с ним осуждают его заочно, слушая клеветника; уверяет, что не для себя, а для них решается защищать себя; требует, если погрешности его удобоисправимы, вразумить его, а если неисцельны, открыто обличать, и если погрешает он в вере, доказать это из его сочинений, а судиями оных избрать людей, способных к произнесению верного суждения; доказывает свое православие тем, что в детстве учился у бабки Макрины, а в совершенных летах всегда был противником арианской ереси, если же кого из ариан принимал в общение, то исповедующих только веру никейскую, в чем последовал блаженнейшему Афанасию; перечисляет Церкви, с которыми он в единении, и заключает из сего, что неокесарийцы, оставляя общение с ним, отлучают себя от общения со всею Церковию; наконец, просит не доводить его до необходимости жаловаться на них всей Церкви, но помнить древнее единение Церквей Кесарийской и Неокесарийской. (Писано в 375 г).

Долгое время, досточестнейшие и возлюбленнейшие для меня братия, соблюдали мы между собою молчание, как люди, движимые гневом. Кто же столько тяжкосерд и непримирим с огорчившим его, чтобы по ненависти к нему простирать гнев почти на целое человеческое поколение? А это можно видеть у нас; между тем, по крайней мере сколько я сие знаю, нет у нас справедливого предлога к разрыву, напротив того, с самого начала много важных причин к крайней между нами дружбе и к единению.

Одна самая важная и первая есть заповедь Господа, Который вразумительно сказал: "о сем разумеют вси, яко Мои ученицы есте, аще любите друг друга" (ср.: Ин. 13: 35). Еще и Апостол ясно представляет доброту любви, как в том месте, где дает знать, что любовь есть исполнение закона (см.: Рим. 13: 10), так и в том, где преимущество любви ставит выше всех, вместе взятых, высоких преимуществ и говорит: "Аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любве же не имам, бых медь звенящи, или кимвал звяцаяй; и аще имам пророчество, и вем тайны вся и весь разум, и аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имам, ничтоже есмь. И аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое, во еже сжещи е, любве же не имам, ни кая польза ми есть" (1Кор. 13: 1–3). И говорит сие не потому, чтобы каждое из исчисленных преимуществ могло быть приобретено без любви, но потому, что святой Апостол, как сам сказал, хочет чрез этот оборот преувеличения засвидетельствовать превосходство заповеди о любви пред всеми прочими. Во-вторых, если много способствует ко взаимному союзу иметь тех же учителей, то у вас и у меня одни учители тайн Божиих и духовные отцы, вначале положившие основание Церкви вашей. Разумею Григория Великого и всех, которые, после него вступая у вас на престол епископский и, подобно неким звездам, воссиявая один после другого, шли по тем же следам и для желающих оставили явственные знамения небесного жительства. Если же и плотского родства презирать не должно, напротив того, и оно много способствует к неразрывному союзу и общению жизни, то у меня в рассуждении вас есть и эти права.

Почему же, почтеннейший из городов (ибо в лице вашем обращаю речь ко всему городу), нет от тебя ни послания кроткого, ни приветливого слова, напротив того, слух твой отверст для людей, готовых клеветать? Посему тем более должен я воздыхать, чем более вижу успеха в замышляемом ими. Дело клеветы имеет у себя открытого вождя, который, будучи известен по многим худым делам, всего более отличается этим пороком, так что грех этот обратился ему в имя. Но не погневайтесь, однако же, на мое дерзновение: открыв оба уха клевещущим на меня, без исследования принимаете к сердцу все, и никто из вас не хочет отличить лжи от истины. Кто затруднялся когда-либо в произнесении злых обвинений, не имея перед собою противника? Кто обличаем был во лжи в отсутствие его самого – оклеветанного? Какое слово не найдет вероятия слушающих, когда злословящий усиливается доказать, что дело было так, а злословимого нет при этом и он не слышит хулы? Самый обычай общежития не учит ли вас тому, что если кто намерен быть равнодушным и беспристрастным слушателем, то должен не вовсе увлекаться предупреждающим, но ожидать оправдания от обвиняемого, чтобы таким образом, при сличении слов того и другого, открылась истина. "Праведный суд судите" (Ин. 7: 24) – вот одно из повелений, самых необходимых для спасения.

И говорю это, не забыв апостольских слов, потому что Апостол, бегая судов человеческих, целую жизнь свою сберегал для ответа на непогрешительном Судилище, как говорит: "Мне же не велико есть, да от вас истяжуся, или от человеческаго дне" (1Кор. 4: 3). Но поелику ложные наветы предварительно заняли собою слух ваш, подвергается оклеветанию и вера моя в Бога, то, зная, что клеветник наносит вред трем вместе лицам, ибо обижает и оклеветанного, и к кому обращена речь его, и себя самого, молчал я о своем вреде, не мнением вашим о мне, как знаете это, пренебрегая (ибо можно ли пренебрегать им мне, который для того и пишу и вступаю теперь в эту борьбу, чтобы не повредить себе в оном?), но видя, что из троих, претерпевающих вред, меньше всех теряю я. Ибо я лишаюсь вас, у вас же похищают истину, а виновник этого и меня с вами разлучает, и себя отчуждает от Господа, потому что невозможно приблизиться к Богу делами запрещенными. Поэтому говорю сие более для вас, нежели для себя, хочу вас избавить от нестерпимого вреда, ибо какое большее зло мог бы потерпеть тот, кто утратил самое драгоценное – истину?

Итак, что говорю я, братия? Не то, что я безгрешен, что жизнь моя не исполнена тысячами проступков, ибо знаю себя и не перестаю источать слезы о моих грехах, если бы только возможно мне было умилостивить Бога моего и избежать угрожающего наказания; но кто судит дела мои, тот, если утверждает, что чисто око его, пусть ищет сучок и в моем оке (см.: Мф. 7: 3–5), ибо сознаюсь, что имею нужду в великом попечении о мне людей здравых. А если не говорит он этого о себе (тем же паче не скажет, чем более он чист, потому что совершенным свойственно не себя самих превозносить, иначе, без сомнения, соделаются повинными в высокомерии фарисея, который, оправдывая себя, осуждал мытаря), то пусть вместе со мною поищет врача, и да не судит "прежде времене, дондеже приидет Господь, Иже во свете приведет тайная тмы и объявит советы сердечныя" (ср.: 1Кор. 4: 5); пусть помнит Сказавшего: "не судите, да не судими будете" (Мф. 7: 1); и: "не осуждайте, да не осуждени будете" (Лк. 6: 37). Вообще же, братия, если прегрешения мои удобоисцелимы, то почему не повинуется он учителю Церквей, который говорит: "обличи, запрети, умоли" (2Тим. 4: 2)? Если же беззаконие мое неисцельно, то почему не противостанет мне в лицо и почему, объявив противозаконные мои поступки, не избавит Церкви от вреда, мною причиняемого? Итак, не потерпите злословия, произнесенного на меня сквозь зубы. Ибо это могла бы сделать и раба, служащая на мельнице; в этом отличился бы с избытком и всякий подлый человек, у которого язык изощрен на всякое злословие. Но есть епископы – пусть они будут приглашены для выслушивания, есть клир в каждой епархии – пусть будут собраны люди самые испытанные. Пусть свободно говорит желающий, но только бы это было обличение, а не злословие. Пусть выведены будут напоказ тайны моего лукавства, и тогда не нена-вистию преследуют меня, но вразумят, как брата. Более имею права от блаженных и безгрешных мужей ожидать сожаления о себе, грешнике, нежели негодования на себя.

Если же преткновение в вере, то пусть будет указано сочинение, пусть опять соберутся равнодушные и бесстрастные судии, прочтено будет обвинение, рассмотрено, не по неведению ли обвиняющего более представляется достойным обвинения сочинение, чем в существе своем оно предосудительно. Ибо многое и хорошее не представляется хорошим для людей, не имеющих в уме своего верного начала к суждению. И равновесные тяжести кажутся неравными, когда весовые чашки не имеют между собою равновесия. Даже и мед для иных казался горьким, если у них чувство вкуса повреждено было болезнию. И глаз в нездоровом состоянии не видит много действительного, представляет же многое такое, чего нет. Поэтому при оценке сочинений, как замечаю, бывает часто то же, когда судия по способностям ниже писателя, потому что кто судит о сочинении, с тем же почти запасом должен приступать к делу, как и написавший оное. О делах земледелия не способен судить, кто сам не земледелец; не распознает нестройного и стройного в музыкальных ладах, кто не имеет сведения о музыке; но судией сочинений тотчас делается всякий, кто хочет, кто не может указать учителя своего и времени, когда обучался, и вообще не слыхал ничего ни малого, ни великого о том, как сочинять. А я примечаю, что и в словесах Духа не всякому позволительно приступать к исследованию сказанного, но только имеющему духа рассуждения, как научил нас Апостол, который, говоря о разделении дарований, сказал: "овому бо Духом дается слово премудрости, иному же слово разума, о том же Дусе, другому же вера, тем же Духом... другому же действия сил, иному пророчество, другому разсуждения духовом" (ср.: 1Кор. 12: 8–10). Поэтому если сочинение мое духовно, то намеревающийся судить о нем пусть докажет, что имеет он дарование рассуждения о духовном. А если, как злословит он, это плод мудрости мира сего, то пусть покажет себя опытным в мирской мудрости, и тогда предоставлю ему голос в суде. И никто не представляй себе, что придумано это мною во избежание обличений. Ибо предоставляю вам, возлюбленнейшие братия, самим собою произвести исследование взведенных на меня обвинений. Неужели вы так медлительны умом, что не иначе можете доискаться истины, как разве всякого употребляя в посредники дела? Но если написанное мною само по себе кажется вам неоспоримым, то убедите нападающих на это оставить всякую любопри-тельность. Если же что представляется и сомнительным, спросите меня чрез каких-либо посредников, которые могли бы верно служить делу моему, или, если угодно, потребуйте у меня письменных доказательств. Но непременно постарайтесь всеми мерами не оставлять сего без исследования.

О вере же моей какое доказательство может быть яснее того, что воспитан я бабкою, блаженною женою, которая по происхождению ваша? Говорю о знаменитой Макрине, от которой заучил я изречения блаженнейшего Григория, сохранявшиеся до нее по преемству памяти, и которые и сама она соблюдала, и во мне еще с малолетства напечатлевала, образуя меня догматами благочестия. Потом, когда сам я получил способность понимать, и разум с летами усовершился, обошедши много суши и моря, если находил кого ходящим по преданному правилу благочестия, то брал его себе в отцы и делал путеводителем души своей в шествии к Богу. И по благодати Призвавшего меня званием святым в познание Свое, сколько знаю, до сего часа не принял я в сердце ни одного слова, враждебного здравому учению, и никогда не осквернял души злоименною хулою ариан.

Если же когда принимал в общение иных вышедших от этого учителя, то вступал с ними в сношение потому, что скрывали они болезнь во глубине души и употребляли речения благочестивые или не противоречили тому, что я говорил, и делал сие, не себе предоставляя весь суд над ними, а последуя произнесенным о них приговорам отцами нашими. Ибо от блаженнейшего отца Афанасия, епископа Александрийского, получил я послание [56], которое имею у себя в руках и показываю, кто потребует, и в котором он ясно выразил: "Если захочет кто обратиться от арианской ереси, исповедуя веру, изложенную в Никее, такового принимать без всякого о нем сомнения". И поелику представил мне участвовавшими в сем определении всех епископов македонских и ахайских, то, признавая необходимым последовать такому мужу, по достоверности давших закон, а вместе желая получить награду, обещанную миротворцам, исповедующих сию веру принимал я в число имеющих со мною общение.

Справедливее же будет судить о деле моем не по одному или двоим из не право ходящих во истине, но по множеству во Вселенной епископов, по благодати Божией пребывающих в единении со мною. Пусть будут спрошены епископы писидийские, ликаонские, исаврийские, обеих Фригии, из армянских со мною соседственные, македонские, ахайские, иллирийские, галльские, испанские, всей Италии, сицилийские, африканские, из египетских, соблюдающие здравую веру, и весь остаток сирских. Все они пишут ко мне письма и от меня получают также. И можете, как из писем, сюда приносимых, узнать, так опять из писем, отсюда к ним посылаемых, удостовериться, что все мы единодушны и единомысленны.

Посему кто убегает общения со мною (да не скроется это от вашей точности), тот отторгает себя от всей Церкви. Посмотрите, братия, с кем у вас есть общение? Если от меня его не приимете, кто после этого признает вас? Не доводите меня до необходимости против возлюбленной для меня Церкви предпринять что-нибудь строгое. Не заставляйте меня, что таю теперь в сердце своем, сам с собою вздыхая и оплакивая худые времена, потому что самые великие Церкви, издревле хранившие между собою братский союз, без всякой причины разделились ныне; не заставляйте, говорю, меня жаловаться на сие пред всеми, кто только со мною в общении. Не вынуждайте меня вымолвить такие слова, которые доселе под уздою рассудка держу сокрытыми в себе самом. Лучше мне удалиться, а Церквам быть в единомыслии между собою, нежели детским своим малодушием наносить столько зла людям Божиим. Спросите отцов своих, и они скажут вам, что сии епархии, хотя по видимости и разделены местоположением, но составляли одно по мысли и управлялись одною волею. Непрестанные сношения у народа, непрестанные перехождения у клира из одной епархии в другую; у самих пастырей столько было взаимной любви, что каждый из них в делах Господних прибегал к другому как к наставнику и вождю.

Примечание

56. Послание святого Афанасия, архиепископа Александрийского, к Руфиниану/ Книга Правил... С. 300–302

Письмо 197 (205). К Елпидию, епископу

Посылая с письмом своим пресвитера Мелетия, просит Елпидия назначить место и время для будущего свидания с приморскими епископами. (Писано в 375 г).

Опять потрудил я возлюбленного сопресвитера Мелетия отнести приветствие мое к любви твоей. Хотя имел я намерение пощадить его по немощи, в какую добровольно сам себя привел, порабощая плоть ради Евангелия Христова; впрочем, рассудив, что и мне самому прилично приветствовать тебя чрез таких людей, которые способны от себя без труда дополнить все, что не вошло в письмо, и служить как бы одушевленным письмом для пишущего и получающего, а также выполняя желание его любви, какую постоянно питает к твоему совершенству после того, как опытом дознал твои доблести, и теперь упросил я его идти к тебе, а чрез него как исполняю долг посещения, так прошу тебя помолиться о мне и о Церкви Божией, да даст мне Господь провести жизнь спокойную и безмолвную и избавит от нападений врагов Евангелия. Если же и твоему благоразумию покажется должным и необходимым, чтобы сошлись мы вместе друг с другом и свиделись с прочими досточестнейшими братиями, близ моря живущими епископами, то сам назначь мне место и время, где и когда быть сему, и напиши к братиям, чтобы в назначенный срок каждый из нас оставил свои дела, какие будут под руками, и могли мы сделать что-нибудь к созиданию Церкви Божией: как истребить неудовольствия, происшедшие теперь между нами по подозрениям, так утвердить любовь, без которой, по слову Самого Господа, исполнение всякой заповеди несовершенно.

Письмо 198 (206). К Елпидию, епископу, утешительное

Утешает Елпидия, огорченного смертию внука, и убеждает, что скорбь сия не должна воспрепятствовать предложенному ими взаимному свиданию. (Писано в 375 г).

Теперь особенно чувствую телесную немощь, когда вижу, что она столько препятствует душевной пользе. Если бы дела мои шли по моему желанию, то не чрез письма, то не чрез посредство людей приветствовал бы я вас, но сам лично исполнил бы долг любви и вблизи насладился бы духовною пользою. А теперь в таком я положении, что едва могу выдержать поездку в отечестве, в которую пускаюсь по необходимости, обозревая епархии своей страны. Но да подаст Господь и вам крепость и усердие, и мне сверх ревности, какую теперь имею, силу, чтобы, как просил я, получить мне утешение, когда буду на пределах команских.

Боюсь же в рассуждении твоей чинности, чтобы не послужила тебе препятствием домашняя скорбь. Ибо узнал я, что огорчила тебя кончина малолетнего внука. Естественно, что потеря его прискорбна тебе как деду, но как мужу, столько уже усовершившемуся в добродетели и познавшему свойство дел человеческих – и из духовного опыта, и из долговременного учения – должна быть тебе не совершенно неудобопереносима разлука с ближними. Ибо Господь не одного и того же требует от нас и от людей простых. Они управляются в жизни привычкой, а мы за правило житейское берем для себя заповедь Господню и прежние примеры блаженных мужей, которые высоту духа познали преимущественно в несчастных обстоятельствах. Итак, чтобы и тебе оставить для мира пример мужества и истинных чувствований в рассуждении уповаемого, покажи, что ты не преоборим горестию, но выше огорчительного для тебя, терпелив в скорби, утешаешь себя упованием. Поэтому все сие да не будет препятствием к ожидаемому мною свиданию. Младенцев делает неукоризненными самый возраст, а мы обязаны исполнить предписанное нам служение Господу и быть готовыми на все для созидания Церквей, за что Господь нам, верным и мудрым строителям, уготовал награды.

Письмо 199 (207). К неокесарийским клирикам

Увещевает неокесарийских клириков, которые, в угодность своему епископу, изъявляли свое нерасположение к св. Василию, не льстить сему человеку, который вводит у них савеллиеву ересь и, боясь обличений, уклоняется от свидания с Василием; причиною же несогласия с ним выставляет псалмопения и монашество – учреждения, еще не известные в Церкви Неокесарийской, но введенные уже в Церковь Кесарийскую; оправдывается в сих учреждениях пользой оных и примерами других Церквей; на возражение, что сего не было при Григории Великом, отвечает, что не было тогда и молебствий, какие совершаются уже в Неокесарии, что сами неокесарийцы не соблюли многих обычаев Великого Григория. (Писано в 375 г).

Согласие в ненависти ко мне и то, что все до одного последовали начавшему брань против меня, убеждало меня соблюдать одинаковое молчание со всеми, не приступать ни к дружелюбной переписке, ни к какому-либо совещанию, но в безмолвии переносить печаль свою. Но поелику на клеветы надобно уже не молчать, не потому, что опровержением должен я отмстить за себя, но потому, что обязан я не дозволять, чтобы ложь имела успех, и не допускать, чтобы обманутые терпели вред, то оказалось для меня необходимым предложить это всем и написать вашему благоразумию, что хотя и писал я недавно всему вообще пресвитерству, однако же не удостоен я от вас никаким ответом. Не льстите, братия, тем, которые посевают в душах ваших лукавые учения, и не будьте равнодушны к тому, что с ведения вашего народ Божий развращается нечестивыми уроками. Лавиянин Савеллий и галат Маркелл одни из всех отважились тому учить и то писать, что ныне у вас за собственное свое изобретение покушаются выдавать вожди народные, ломая язык и не имея достаточных сил, чтобы дать вид вероятия своим лжемудрованиям и лжеумствованиям. Они то пускают о мне в народ, что и позволительно, и непозволительно разглашать, и всеми мерами уклоняются от свидания со мною. Для чего же? Не для того ли, что опасаются быть обличенными в лукавых учениях? Они до такого дошли бесстыдства в рассуждении меня, что выдумывают о мне какие-то грезы, называя учение мое вредным. Но если соберут себе в голову все привидения листопадных месяцев, и тогда не в состоянии будут очернить меня какою-либо хулою, потому что в каждой Церкви много свидетелей истины.

А если спросить их о причине этой необъяснимой и непримиримой войны, указывают на псалмы, на изменение напева, какой утвердился у вас по навыку, и на что-нибудь, подобное сему, чего надлежало бы им стыдиться. Обвиняют меня и в том, что есть у меня подвижники благочестия, отрекшиеся от мира и от всех житейских попечений, которые Господь уподобляет терниям и которые препятствуют слову стать плодоносным. А такие люди носят мертвость Иисусову в теле своем и, взяв крест свой, последуют Богу. И я предпочел бы всей своей жизни, только бы присвоить все эти неправды и только бы имели меня своим учителем мужи, избравшие сей подвиг. А теперь, как слышу, такую добродетель имеют некоторые в Египте, а может быть, и в Палестине иные преуспевают в житии евангельском; слышу также о некоторых совершенных и блаженных мужах в Месопотамии. Мы же в сравнении с совершенными еще дети. Но если и женщины желают жить по-евангельски, предпочитают девство браку, порабощают мудрование плотское и живут в ублажаемом плаче, то они блаженны за сие избрание, в какой бы земле ни находились. У нас это в малом еще виде, потому что изучаем только начатки и одно введение в благочестие. Если же они вносят какой беспорядок в жизнь женскую, то не берусь защищать их. Одно только засвидетельствую вам: чего доселе вымолвить не имел смелости отец лжи – сатана, то небоязненно повторяют непрестанно эти сердца бесстрашные и уста необузданные. Намереваюсь же довести до вашего сведения, что желаю иметь у себя сонмы таких мужей и жен, у которых житие на небесах, которые распяли плоть со страстьми и похотьми, не заботятся о пище и одежде; но, ничем не развлекаемые и водруженные в Боге, день и ночь пребывают в молитвах; у которых уста не глаголют дел человеческих, но которые непрестанно поют песнопения Богу нашему, делая своими руками, чтобы у них было чем поделиться с нуждающимися.

А на обвинение в песнопениях, которыми клеветники мои наиболее устрашают людей простодушных, могу сказать следующее. Утвердившиеся ныне обычаи во всех Церквах Божиих однообразны и согласны. Ибо народ с ночи у нас бодрствует в молитвенном доме, в труде, в скорби и в слезном сокрушении исповедуясь Богу, и, восстав напоследок, по молитвам начинают псалмопения. И иногда, разделившись на две части, поют попеременно одни за другими, чрез это вместе, и упрочивая поучение в словесах, и производя в сердцах своих сокрушение и собранность. Потом опять, предоставив одному начать пение, прочие подпевают и, таким образом, проведя ночь в разнообразном псалмопении, прерываемом молитвами, на рассвете уже дня все сообща, как бы едиными устами и единым сердцем, возносят ко Господу псалом исповедания, каждый собственными своими словами говорит покаяние. Если за это уже бегаете от нас, то бегайте от египтян, бегайте от обитателей той и другой Ливии, фивян, палестинян, аравитян, финикиян, сириян и живущих при Евфрате – одним словом, от всех, кто уважает бдения, молитвы и общие псалмопения. Но сего не было при Григории Великом. Но не было при нем молебствий, какие вы совершаете ныне. И не в обвинение ваше говорю, потому что желал бы, чтобы все вы жили в слезах и непрестанном покаянии. Ибо и мы не иное что делаем, как молебствуем о грехах наших, с тем только различием, что умилостивляем нашего Бога не человеческими речениями, как вы, но словесами Духа. А что не было сего при досточудном Григории, кто тому у вас свидетель? Вы не соблюли доныне ни одного из его обычаев. Григорий не покрывал главы во время молитв. Почему же? Потому что был верный ученик Апостола, который сказал: "Всяк муж, молитву дея или пророчествуяй покрытою главою, срамляет главу свою" (1Кор. 11: 4). И: "Муж убо не должен покрывати главу свою, образ и слава Божия сый" (ср.: 1Кор. 11: 7). Эта чистая душа и достойная общения Духа Святаго избегала клятв, довольствуясь речениями: ей и ни, по заповеди Господа, сказавшего: "Аз же глаголю вам: не клятися всяко" (Мф. 5: 34). Не дозволял он себе сказать брату своему: "уроде", боясь угрозы Господней (см.: Мф. 5: 22). Ярость, гнев и горесть (см.: Еф. 4: 31) не выходили из уст его; ненавидел он злословие, которое не вводит в Царство Небесное; зависть, превозношение были изгнаны из этой нельстивой души. Не представал он к жертвеннику, не примирившись прежде с братом. Словом лживым и хитрым, придуманным к чьему-либо оклеветанию, гнушался он, как знающий, что ложь от диавола и что "погубит" Господь "вся, глаголющия лжу" (ср.: Пс. 5: 7). Если и в вас нет ничего этого, но чисты вы от всего, то действительно вы ученики заповедей Господних. Если же не так, то смотрите, "не оцеждайте комара" (ср.: Мф. 23: 24), входя в тонкие рассуждения о звуке голоса в псалмопениях и нарушая важнейшие из заповедей.

До этих слов довела меня необходимость защищаться, чтобы научились вы вынуть бревно из очей своих и тогда уже вынимать чужие спицы. Впрочем, все извиняю (хотя у Бога ничто не остается неисследованным): только было бы твердо главное. Заставьте умолкнуть нововведения в вере; Ипостасей не отметайте; Христова имени не отрицайтесь; слов Григориевых не толкуйте превратно. В противном случае, пока дышу и могу говорить, невозможно мне молчать о такой гибели души.

Письмо 200 (208). К Евланкию

Просит Евланкия не оказывать к нему ненависти ради неокесарийцев, тогда как сам он ради Василия бывал в ненависти у других. (Писано в 375 г).

Долгое время молчал ты при всем том, что очень говорлив, обратил для себя в упражнение и искусство – всегда что-нибудь говорить и показывать себя на словах. Но, видно, Неокеса-рия причиною твоего молчания предо мною. И, видно, за милость мне должно принять и то, что жители сего города не помнят о мне; ибо, по рассказам слышавших, у них недобрая о мне память. Но ты издавна был в числе ненавидимых ради меня, а не в числе тех, которые соглашаются ненавидеть меня ради других. Итак, будь таков же и, где бы ты ни был, пиши ко мне и помни обо мне, как должно, если заботишься сколько-нибудь о справедливости. Без сомнения же, справедливость требует начавшим любить воздавать равной любовию.

Письмо 201 (209). Защитительное, без надписи

Благодарит друга, что, защищая его, перенес скорби; просит и впредь обвинять его за скудость писем и требовать уплаты подобных долгов. (Писано в 375 г).

И тебе выпал жребий к скорбям и подвигам за меня, а это служит доказательством мужественной души. Ибо располагающий делами нашими Бог способным перенести великие борения доставляет более важные случаи к прославлению. Поэтому и ты предоставил жизнь свою, как горнило для золота, для испытания твоей добродетели в отношении к друзьям. И молю Бога, чтобы прочие сделались лучшими, а ты пребыл подобным себе самому и не преставал обвинять в подобном тому, в чем теперь обвинил, скудость писем моих ставя в самую великую обиду. Ибо это – обвинение друга; и ты продолжай требовать от меня подобных долгов, потому что я не какой-нибудь вовсе безрасчетный должник дружбы.

Письмо 202 (210). К неокесарийским ученым

Поелику во время приближения Василиева к Неокесарии в сем городе произошло смятение: одни бежали, другие вымышленными слухами распространяли страх – то св. Василий объясняет, что причиною его прибытия в Неокесарийскую пустыню была давняя привязанность его к сим местам, а не что-либо другое; смятение же неокесарийцев приписывает их вождям, зараженным савеллианством, в доказательство чего приводит еретические их мнения, опровергает оные и угрожает, если не отрекутся от сих заблуждений, писать о сем к другим Церквам; обличает также сих лжеучителей, что в письме к Анфиму, епископу Тианскому, в подтверждение своего лжеучения несправедливо приводили они слова Великого Григория; наконец неокесарийцам советует не обольщаться мечтами и сонными грезами, которые если и согласны с Евангелием, то ни к чему не служат, во всяком же случае вредят, потому что нарушают любовь. (Писано в 375 г).

Совершенно не имел я нужды открывать вам свое намерение и объяснять причины, по которым нахожусь в сих местах, потому что и я не из числа домогающихся известности, и дело не стоит такого числа свидетелей. Но, кажется, делаем не чего бы хотелось, а на что вызывают нас начальники. Быть в совершенной неизвестности для меня более желательно, нежели для честолюбцев быть в виду. Поелику же, как слышу, у вас в городе прозвенели всем уши и нарочно на сие подкуплены какие-то сочинители новостей и слагатели лжи, которые пересказывают вам дела мои, то признал я должным для себя не пренебречь вами, которые знаете о деле от лукавой воли и нечистого языка, но самому объяснить, в каком оно положении. И по снисканной из детства привычке к сему месту, потому что здесь воспитан моею бабкою, и по частому пребыванию в нем впоследствии, когда, бегая народных мятежей и узнав, что место сие по пустынному безмолвию удобно для любомудрия, много лет сряду проживал я в нем, и по причине жительства тут братии, улучив кратковременное отдохновение от постоянных моих не досугов, с радостию пришел я в сию пустыню не с тем, чтобы других ввести здесь в хлопоты, но чтобы утолить собственное свое желание.

Итак, какая была нужда прибегать к сонным грезам, подкупать толкователей снов и среди общественных угощений делать меня предметом рассказа упившихся? Если бы клеветы сии были от кого другого, то вас представил бы я в свидетели моего образа мыслей. Да и теперь прошу каждого из вас припомнить старое, когда приглашал меня город принять на себя попечение об юношестве и явилось ко мне посольство из почетных ваших граждан, да и после этого все толпою окружили меня, и чего не давали, чего не обещали? Однако же не могли удержать меня. Каким же образом тогда приглашаемый не послушался, и теперь незванный решился втереться насильно? Бегал тех, которые хвалили меня и дивились мне, а теперь стал гоняться за теми, которые клевещут на меня. Не думайте сего, превосходнейшие, чтобы мы были так дешевы. Ни один здравомыслящий человек не взойдет на корабль, на котором нет кормчего, и не вступит в Церковь, если в ней производят бурю и волнение те самые, которые у кормила.

Отчего город стал полон смятения, когда одни бежали, никем не гонимые; другие скрылись, ни от кого не видя себе угроз, а прорицатели и все толкователи снов посевали ужасы? От другого ли кого произошло это или, как известно и малым детям, от народных правителей? Мне неприлично объяснять причины их вражды, но вам весьма легко усмотреть сии причины. Ибо, когда досада и раздор дошли до крайней степени раздражения, а объяснение причины совершенно неосновательно и смешно, тогда явен душевный недуг, который для чужих благ есть случайное, а для владетеля – собственное и первое зло. Но и в них есть и другое нечто забавное. Уловляемые и мучимые в глубине сердца, не соглашаются они от стыда сказать о своем несчастии, и эта болезнь души их видна не только из того, что сделано против меня, но из всей прочей жизни. Но если бы и не знали о ней, невелика потеря для дел. Самую же истинную причину, по которой считают нужным избегать свидания со мною и которая, вероятно, сокрыта для многих из вас, скажу вам я, слушайте.

У вас замышляется извращение веры как враждебное апостольским и евангельским догматам, так враждебное преданию подлинно Великого Григория и его преемников до блаженного Мусония, уроки которого, конечно, и доныне еще отзываются в вашем слухе. Ибо зло, давно уже произведенное на свет Савеллием, но угашенное преданием Великого, намереваются теперь обновить эти люди, из страха обличений выдумывающие против меня сонные грезы. Но вы, оставив в покое отягченные вином головы, в которых поднимающиеся и потом волнующиеся винные пары производят мечтания, от меня, который бодрствую и по страху Божию не могу молчать, выслушайте, каково ваше повреждение.

Савеллианство есть иудейство, под личиною христианства введенное в евангельскую проповедь. Ибо кто Отца и Сына и Святаго Духа называет чем-то единым многоличным и из трех Ипостасей возвещает только одну, тот что иное делает, как не отрицает предвечное бытие Единородного? Отрицает также Его домостроительное пришествие к человекам, нисшествие во ад, воскресение, Суд. Отрицает и исключительно свойственные Духу действия.

А у вас, как слышу, отваживаются на нечто более смелое, нежели на что отваживался суемудрый Савеллий. Ваши мудрецы, как пересказывают слышавшие это, всеми силами утверждают, что имя Единородного не предано, а есть имя противника. И они восхищаются этим и высоко о сем думают, как о собственном своем изобретении. Ибо сказано, говорят они: "Аз приидох во имя Отца Моего, и не приемлете Мене; аще ин приидет во имя свое, того приемлете" (Ин. 5: 43). И из сказанного: "шедше убо научите вся языки, крестяще их во имя Отца и Сына и Святаго Духа" (Мф. 28: 19) – ясно говорят они, что имя одно, ибо не сказано – "во имена", но "во имя".

Краснея от стыда, писал я вам это, потому что подвергшиеся сему нашей суть крови, и воздыхаю о душе своей, потому что, подобно бойцу, который выходит один против двоих, принужден возвратить истине надлежащую силу, поражая и низлагая обличениями обоюдное уклонение в учении от правого пути. Ибо, с одной стороны, нападает на нас Аномей, а с другой, как видите, Савеллий. Но прошу вас не внимать умом своим сим мерзким лжеумствованиям, которые никого не могут ввести в заблуждение, но знать, что имя Христово, которое превыше всякого имени, есть это самое – именоваться Ему Сыном Божиим, по слову Петрову: "несть иного имене под небесем, даннаго в человецех, о немже подобает спастися нам" (Деян. 4: 12). А в рассуждении сего: "Аз приидох во имя Отца Моего" (Ин. 5: 43), надобно знать следующее: сие говорил Он, исповедуя, что Отец – Его Начало и Вина. Если же сказано: "шедше, крестите во имя Отца и Сына и Святаго Духа" (ср.: Мф. 28: 19), то посему не надобно думать, что нам предано одно имя. Ибо как сказавший: "Павел и Силуан и Тимофей" (1Фес. 1: 1), хотя произнес три имени, но связал их между собою слогом "и", так и сказавший имя Отца и Сына и Святаго Духа, наименовав три Лица, соединил Их союзом, научая тем, что каждому Имени присвояется Свое означаемое, потому что имена суть знаки именуемых предметов. А что сии Именуемые имеют Свой особенный и отрешенный образ бытия, в этом не сомневается никто, сколько-нибудь имеющий смысла. Ибо то же естество Отца и Сына и Святаго Духа, и Божество Их едино, но именования различны и представляют нам определенные и полные понятия. А пока мысль не достигает до неслитного представления о личных свойствах Каждого, дотоле невозможно ей совершить славословия Отцу и Сыну и Святому Духу.

Итак, если отрекутся они, что говорят и учат сему, то успел я в желаемом. Впрочем, вижу, что это отречение для них трудно, потому что многими засвидетельствованы слова сии. Но не будем смотреть на прошедшее, только бы уврачевано было настоящее. Если же останутся при том же, необходимо будет мне возопить другим Церквам о вашем несчастии и постараться, чтобы от большего числа епископов пришли к вам письма, которые бы низложили это великое нечестие, у вас подготовляемое. Это или будет сколько-нибудь полезно для нашей цели, или, без сомнения, настоящее засвидетельствование освободит нас от вины на Суде.

Они внесли уже слова сии и в писания свои, которые и посылали сначала к человеку Божию, епископу Мелетию, и, получив от него надлежащие ответы, подобно матерям, которые стыдятся недостатков природы в произведенных ими на свет уродах, воспитывают гнусные свои порождения, сокрыв в приличной тьме. Сделали также опыт написать в письме и к единомысленнику со мною Анфиму, епископу Тианскому, будто бы Григорий в изложении веры сказал, что Отец и Сын, хотя в умопредставлении суть два, однако же в ипостаси едино. Но эти люди, величающиеся тонкостию своего ума, не могли заметить, что не положительно, а в виде возражения сказано сие в разговоре с Элианом, в котором много ошибок от переписчиков, как докажем из самих выражений, если угодно будет Богу. Притом, убеждая язычников, не почитал он нужным соблюдать точность в речениях, но уступал иногда обычаям наставляемого, чтобы не противоречил он в главном. Почему много найдешь там слов, которые теперь служат весьма великим подкреплением для еретиков, например: "тварь", "произведение" и тому подобные слова. А невежественно выслушивающие написанное относят к понятию о Божестве и многое такое, что сказано о соединении с человечеством: таково и сие изречение, повторяемое ими. Ибо надобно хорошо знать, что как не исповедующий общения сущности впадает в многобожие, так не допускающий раздельности Ипостасей ввергается в иудейство. Уму нашему должно как опереться на некоем подлежащем и отпечатлеть в себе ясные его черты, и таким образом прийти к уразумению желаемого. Не имея понятия об отчестве и не помыслив о том, к кому прилагается сие отличительное свойство, можно ли составить себе понятие о Боге Отце? Не довольно того, чтобы перечислить разности Лиц, но надобно исповедовать о каждом Лице, что Оно в истинной ипостаси, потому что и Савеллий не отрекался от представления безыпостасных Лиц, говоря: "Тот же Бог, будучи в подлежащем един, но преображаясь всякий раз по встречающейся нужде, беседует то как Отец, то как Сын, то как Дух Святый". Сие-то, давно уже заглушённое, заблуждение возобновляют ныне изобретатели этой безыменной ереси, отметающие Ипостаси и отрицающие именование Сына Божия, о которых, если они не перестанут говорить на Бога неправду, надобно плакать, как и об отрекающихся от Христа.

Сие написал вам по необходимости, чтобы оберегались вы от вреда лукавых наставлений. Ибо действительно, если лукавые учения надобно уподоблять губительным составам, как говорят у вас толкователи снов, – то это цикута и аконит, и другое какое-либо смертоносное вещество. Вот отрава для душ, а не мои слова, как восклицают эти отягченные вином и от разгорячения наяву предающиеся грезам головы, которым, если бы вели себя целомудренно, надлежало знать, что пророческое дарование озаряет души непорочные и очищенные от всякой скверны. Ибо и нечистое зеркало не может принимать в себя отражения изображений, и душе, которая предзанята житейскими попечениями и омрачена страстями плотского мудрования, невозможно принять в себя озарений Святаго Духа. Не всякое сновидение есть уже тотчас и пророчество, как говорит Захария: "Господь сотвори привидения, и дождь зимен... зане провещающии глаголаша труды... и сония лжива глаголаху" (ср.: Зах. 10: 1–2). Но эти люди, которые, по слову Исаии, видят сны "на ложи" и любят "дремати" (ср.: Ис. 56: 10), не знают и того, что действие обольщения посылается нередко на сынов противления. И есть "дух лжив" (3Цар. 22: 22), который был в лжепророках и прельстил Ахаава. Зная это, не должно им было до того превозноситься, чтобы приписывать себе дар пророчества, когда оказывается, что уступают они в точности птицегадателю Валааму, который, царем Моавитским призванный за весьма великие дары, не решился произнести слова вопреки воле Божией и проклясть Израиля, которого не проклинал Господь. Поэтому если сонные видения их согласны с заповедями Господними, то да удовольствуются Евангелиями, которые для достоверности своей не имеют никакой нужды в помощи сновидений. Если же Господь оставил нам мир Свой и дал нам новую заповедь, да любим друг друга, а сновидения ведут за собою ссору, раздор, уничтожение любви, то да не дают случая диаволу посредством сна вторгаться к нам в души и мечтаний своих да не ставят выше спасительных уроков.

Письмо 203 (211). К Олимпию

Извещает, что, прочитав письмо Олимпия и свидевшись с его сыновьями, забыл он огорчение, причиненное неокесарийцами, и обещается в угодность Олимпию отправить от себя письма, которых несколько уже и отправил. (Писано в 375 г).

Прочитав письмо твоей досточестности, стал я веселее и благодушнее себя самого, а вступив в разговор с любезнейшими сыновьями, думал, что вижу тебя самого. Застигнув душу мою весьма огорченною, они привели в такое расположение, что забыл я о том яде, какой всюду носят против меня ваши снотолкователи и снопродаватели в угодность нанявшим их. Письма же частию я уже отправил, а частию, если угодно, пошлю после – была бы только от них какая-нибудь польза получающим.

Письмо 204 (212). К Иларию

Изъявляет скорбь свою, что не свиделся с Иларием в Дазимоне; упоминает о кознях врагов своих, советует Иларию терпеливо переносить болезнь. (Писано в 375 г).

Что, думаешь, было со мною, и какую возымел я мысль, когда прибыл в Дазимон и узнал, что чрез несколько дней по моем прибытии твоя ученость удалилась? С того самого времени, как был я в училище, всегда высоко ценил беседу с тобою, не только по удивлению, какое имел к тебе из детства, но и потому, что всего дороже ныне душа правдолюбивая, способная судить о вещах здраво, что, как и полагаю, соблюлось еще в тебе. Ибо что касается до прочих, то видим, что большая часть из них, как на конских ристалищах, одни отделились к тем, другие к другим и присоединяют критики свои к защитникам мятежа. А тебе, который выше страха угодливости и всякой неблагородной страсти, прилично здравым оком взирать на истину. Ибо сознаю, что не слегка занимаешься делами церковными, когда и ко мне послал о них какое-то письмо, о чем объявляешь в последнем своем письме, только желал бы я слышать, кто взялся доставить мне это письмо, чтобы знать причинившего мне такую обиду, потому что не видал еще твоего письма ко мне об этом предмете. Поэтому как дорого, думаешь, дал бы я за беседу с тобою, чтобы довести до твоего сведения об огорчающем меня (потому что болезную-щим, как знаешь, приносит всякую отраду, если перескажут скорбь свою), и ответить на твои вопросы, не вверяясь бездушным письмам, но один на один пересказав и объяснив все. Ибо живая речь действительнее в убеждении, и на нее не так легко нападать и клеветать, как на письменную.

А ничего уже не осталось, на что не отважился бы кто-нибудь, когда и те, кому вверено было нами важнейшее, кого из числа других людей признавали мы чем-то большим пред простыми людьми, и те приняли на себя труд чье-то сочинение, каково бы оно ни было, рассевать под именем моего и при этом клеветать братии, что для благоговейных ничто уже так недостойно ненависти, как имя мое. С самого начала принимал я старание оставаться в неизвестности, как, не знаю, заботился ли о сем кто другой из вникавших в немощь человеческую, а теперь как будто предпочитаю противное, то есть желаю прийти в известность у всех людей: так много говорят о мне повсюду на земле, а присовокуплю еще, и на море. Со мною ведут брань те, которые стоят на крайнем пределе нечестия и вводят в Церковь безбожное учение о неподобии. И те, которые, как сами думают, держатся середины, и, хотя утверждаются на тех же самых началах, однако же не соглашаются на следствия умозаключений, потому что они противны слуху многих, негодуют на меня, осыпают всякими, какими только могут, обидными словами, не удерживаются ни от одного навета, хотя Господь доселе все покушения их делал безуспешными. Не прискорбно ли это? Не делает ли сие жизнь мою мучительною? Одно у меня утешение в сих бедствиях – немощь плоти, по которой уверяюсь, что не много времени оставаться мне в этой несчастной жизни. И о сем довольно.

А тебе в телесных болезнях советую вести себя великодушно и достойно Бога, призвавшего нас, Который, когда видит, что с благодарением принимаем настоящее, или облегчит страдания, как у Иова, или вознаградит нас великими венцами терпения в будущее наше восстановление после сей жизни.

Письмо 205 (213). Без надписи

Благодарит за письмо, которое утешило св. Василия, огорченного беспечностию народа и народных правителей; просит молитв и по случаю вызова своего ко Двору требует совета в сем деле. (Писано в 375 г).

Господь, подавший мне в скорбях скорую помощь, за то упокоение, каким успокоил ты меня, посетив настоящим письмом своим, Сам да подаст тебе помощь, вознаградив за утешение моего смирения истинным и великим веселием духа. Ибо болезновал я душою, в многолюдном сборище заметив какую-то скотскую и совершенно неразумную беспечность, а в управляющих им – застарелый и едва исправимый навык ко злу. Но когда увидел письмо и в нем сокровище любви, тогда узнал, что Распорядитель дел наших и нам, живущим горестно, воссиял сладостное утешение.

Посему приветствую твое преподобие, повторяя обычную просьбу: не прекращать молитв своих о моей бедственной жизни, чтобы мне, погрузившись в видимость жизни сия, не забыть Бога, "воздвигающаго от земли нища" (ср.: Пс. 112: 7), и поддавшись некоторому превозношению, не впасть "в суд диаволь" (ср.: 1Тим. 3:6); вознерадев о домостроительстве, не быть во время сна застигнутым Домовладыкою, или расстраивая еще оное вредными делами "и бия совесть" (ср.: 1Кор. 8: 12) сослужащих, или даже бывая вместе с упивающимися, не потерпеть того, чем Божие правосудие угрожает лукавым приставникам. Посему прошу тебя во всякой молитве испрашивать у Бога, чтобы во всем был я бодрствен и не со делался позором и поношением имени Христову при откровении тайн сердца нашего в великий день явления Спасителя нашего Иисуса Христа.

Но да будет тебе известно, что нахожусь в ожидании приглашения ко Двору, по наущению еретиков, конечно, под предлогом мира; и епископ, услышав о сем, писал ко мне, чтобы постарался я быть в Месопотамии и, собрав там, кто единомыслен с нами и поддерживает дело Церкви, отправился с ними к царю. А у меня, может быть, и самое тело не вынесет зимнего путешествия, при этом и дело пока кажется не необходимым, разве сам что присоветуешь. Ибо к подтверждению решения о сем деле подожду совета и от твоего благочестия. Почему и прошу чрез кого-нибудь из ревностных братии объявить мне скорее, что усмотрено будет твоим совершенством и богопросвещенным благоразумием.

Письмо 206 (214). К Терентию, комиту

Просит Терентия не преклоняться на сторону поддерживающих Павлина, которые в доказательство, что Павлину принадлежит епископский престол в Антиохии, представляют письма о сем из Рима и письмо св. Афанасия к самому Павлину; защищает права на сей престол Мелетия, объясняет немаловажность вопроса о различии слов "ипостась" и "сущность", дает Терентию совет отложить решение дела до возвращения епископов из изгнания. (Писано в 375 г).

Когда услышал я о твоей честности, что ты вынужден принять на себя попечение об общественных делах, сначала, сказать правду, встревожился, рассуждая, что тебе, однажды навсегда освободившись от народных должностей и занявшись попечением о душе своей, не по мысли будет опять по принуждению возвратиться к тому же. Потом встретился я с мыслию, что, может быть, среди тысяч беспокойств, в каких теперь Церкви наши, Господь, желая подать хотя это одно утешение, устроил так, что твоя степенность снова является при делах, и при сей мысли стал я благодушнее, потому что до отшествия своего из этой жизни по крайней мере еще раз увижусь, может быть, с твоею честностию.

Но еще распространился у нас другой слух, что ты находишься в Антиохии и вместе с высшими властями вступил в правление текущих дел. Кроме же этого слуха дошла до нас молва, что братия, которые на стороне Павлина, предлагают нечто твоей правоте о единении с нами, а под словом "с нами" разумею всех, которые держим сторону человека Божия – Мелетия епископа. Братия сии, как слышу теперь, показывают письма с Запада, в которых епископство Антиохийской Церкви предоставляется им и ни слова не говорится о досточудном епископе истинной Божией Церкви Мелетии. И не дивлюсь этому, потому что одни вовсе не знают здешних обстоятельств, а другие, по-видимому, и знают, но объясняют им более пристрастно, нежели справедливо. Впрочем, вероятно, что они или не знают истины, или скрывают причину, которая блаженнейшего епископа Афанасия заставила писать к Павлину. Но твое совершенство имеет там людей, которые могут обстоятельно пересказать, что было между епископами в царствование Иовиана, почему прошу удостовериться от них.

Впрочем, поелику никого не осуждаю, но желаю иметь любовь ко всем, и особенно к присным в вере, то радуюсь о получивших письма из Рима. И хотя бы письма сии заключали в себе какое-нибудь достоуважительное и важное для них свидетельство, желаю, чтобы оно было истинно и подтверждалось самими делами. Но ради сего никогда не могу уверить сам себя, что или Мелетия не знаю, или забыл, какая Церковь под управлением его; вопросов, по которым сначала произошло разногласие, не могу почесть маловажными и думать, что мало они значат в деле благочестия. Ибо никак не согласен я уступать потому только, что иной, получив от людей письмо, думает о нем высоко; но если бы пришел кто с самого неба и не стал держаться здравого учения веры, то не могу признать и его сообщником святых.

Ибо представь, чудный мой: и те, которые производят подлог истины и в святую веру отцов вводят арианский раскол в оправдание свое, почему не принимают благочестивого отеческого догмата, не указывают никакой другой причины, кроме понятия единосущия, которое сами толкуют лукаво и к оклеветанию веры, утверждая, что называем Сына единосущным по ипостаси. Если даем им некоторый повод делать такое заключение из слов, сказанных теми, которые говорят так или подобным сему образом более по простоте, нежели злонамеренно, то нимало не трудно и нам против себя подать случай к неоспоримым уликам и доставить сильное подкрепление их ереси; тогда как у них в рассуждении Церкви одна забота – не свое доказывать, а чернить наше. Ибо какая клевета была бы несноснее и более могла бы поколебать многих, как эта, будто бы и у нас оказываются иные утверждающими, что ипостась Отца и Сына и Святаго Духа одна и будто бы они, хотя весьма ясно учат разности Лиц, но и в этом предварены Савеллием, утверждающим то же самое, что Бог один по ипостаси, но в Писании олицетворяется различно: по свойству представляющейся нужды каждый раз придаются Ему то отеческие именования, когда представляется случай изобразить Его в этом Лице; то названия, приличные Сыну, когда Бог нисходит до попечения о нас или до других каких ни есть домостроительных действований; иногда же облекается Он в Лицо Духа, когда обстоятельства требуют именований, заимствованных от такового Лица. Итак, если и у нас окажутся иные утверждающими, что Отец, Сын и Дух Святый в подлежащем – одно, но исповедующими три совершенные Лица, то почему же не представят, по-видимому, ясного и беспрекословного доказательства, что утверждаемое ими о нас справедливо?

А что "ипостась" и "сущность" не одно и то же, сие, думаю, разумели и сами западные братия, когда, подозревая недостаточность своего языка, имя "сущность" передали греческим словом, чтобы, ежели есть разность в мысли, сохранилась она в ясной и неслитной раздельности имен. Если же и мне должно выговорить кратко свое мнение, то скажу, что сущность к ипостаси имеет такое же отношение, какое имеет общее к частному. Ибо и каждый из нас и по общему понятию сущности причастен бытию, и по свойствам своим есть такой-то и такой-то именно человек. Так и в Боге понятие сущности есть общее, разумеется ли, например, благость, Божество или другое что. Ипостась же умопредставляется в отличительном свойстве отцовства, или сыновства, или освящающей силы. Итак, если говорят, что Лица не ипостасны, то самое сие понятие заключает в себе несообразность; если же допускают, что Лица имеют истинную ипостась, то пусть и счисляют, что исповедуют, чтобы и понятие единосущия соблюдалось единством Божества, и благочестивое исповедание Отца и Сына и Святаго Духа возвещалось совершенно и всецело ипо-стасию Каждого из Именуемых.

Вместе желал бы я убедить твою честность, что тебе и всякому, кто, подобно тебе, заботится об истине и не презирает подвизающихся за благочестие, должно подождать, когда к сему союзу и миру укажут путь предстоятели Церквей, которых почитаю столпами и утверждением истины и Церкви (см.: 1Тим. 3: 15), и тем более уважаю, чем далее они изгнаны, вместо наказания подвергшись сему удалению. Почему прошу тебя, блюди себя для нас непредубежденным, чтобы могли мы упокоиться, положившись по крайней мере на тебя, которого Бог даровал нам во всем жезлом и опорою.

Письмо 207 (215). К Дорофею, пресвитеру

Извещает, что писал Терентию; не советует отправляться в Рим сухим путем; изъявляет сомнение, примет ли участие в сем посольстве и способен ли к оному будет брат Григорий. (Писано в 375 г).

Как скоро открылся случай, писал я к достойному удивления мужу, комиту Терентию, рассудив, что менее навлеку на себя подозрений, отправив к нему письмо о настоящих делах с посторонними, и вместе желая, чтобы возлюбленнейший брат Акакий не причинил никакого замедления в деле. Почему отдал я письмо производителю переписи в чине главноуправляющего, который отправляется на общественное иждивение, и поручил ему показать письмо наперед тебе.

Что касается дороги в Рим, то не знаю, почему никто не известил ваше благоразумие, что зимою совершенно она непроходима, потому что вся страна от Константинополя до наших пределов наполнена неприятелями. А ежели должно ехать морем, то будет еще время, если только и на плавание, и на участие в посольстве по таким делам согласится боголюбивейший брат, епископ Григорий. Ибо отправляющихся с ним не вижу, о нем же знаю, что он совершенно неопытен в делах Церкви. И для человека благомыслящего свидание с ним достойно уважения и весьма дорого; но если кто горд, заносчив, посажен высоко и потому не способен слушать, когда говорят ему правду люди низкие, то какая будет польза для общественных дел от совещания его с мужем, у которого нрав далек от подлого ласкательства?

Письмо 208 (216). К Мелетию, архиепископу Антиохийскому

Уведомляет его о своих поездках и о том, что по получении письма из Антиохии о действии Павлиновых защитников писал о сем к Терентию, предостерегая его не вдаваться сим людям в обман. (Писано в 375 г).

И другие многие поездки удаляли меня от отечества, потому что доходил я до Писидии, чтобы с тамошними епископами решить дела, касающиеся братии в Исаврии. Оттуда надлежало мне ехать прямо в Понт, потому что Евстафий привел в довольное смятение Дазимон и многих из тамошних убедил отделиться от нашей Церкви. А был я даже и в доме у брата своего Петра, и как он близ Неокесарии, то послужил я причиною к большому там смятению и подал предлог сделать мне великое оскорбление. Ибо сами бежали, хотя никто их не гнал; а обо мне подумали, что, желая от них похвал, навязываюсь к ним и незванный.

Когда же возвратился я домой, приобретя себе сильную болезнь и от дождей, и от неудовольствий, получаю вдруг письмо с Востока, извещающее, что Павлином принесены с Запада какие-то письма, как бы служащие знаком некоторой власти, и что держащиеся этой стороны высоко думают о сих письмах и хвалятся ими, а сверх того делают предложения о вере и под сим условием готовы присоединиться к нашей Церкви. При сем извещен я и о том, что привлекали они к принятию в них участия превосходнейшего во всем мужа Терентия, которому писал, и немедленно, удерживая его от поспешности и объясняя их обман.

Письмо 209 (217). К Амфилохию, о правилах, третье каноническое послание 57 Книга Правил... - С. 331–339

Возвратясь из Понта, изъявляет желание видеться с Амфилохием; излагает свое мнение о деле исаврян; потом предлагает правила преимущественно о духовных наказаниях, о продолжительности оных и о порядке, в каком подвергаемые наказаниям должны проходить время своего покаяния. (Писано в 375 г).

Возвратясь из дальнего путешествия – а был я даже в Понте и по церковным нуждам, и для посещения родственников, – пришел я и с разбитым телом, и с душою довольно огорченною; но вдруг забыл все это, когда взял в руки письмо твоего благоговения и увидел сии знаки твоего наиприятнейшего для меня голоса и твоей любезнейшей руки. Поэтому, если так обрадован я письмом, должен ты заключить из сего, как высоко ценю свидание с тобою, которое да устроит Святый, где будет сие удобно и куда сам пригласишь меня. Ибо, если прибудешь в дом, который в Евфимиаде, то нетрудно быть там и мне, избегающему внешних беспокойств и поспешающему к твоей нелицемерной любви. А может быть, и кроме сего сделает для меня необходимым путешествие до Назианза внезапное удаление боголюбивейшего епископа Григория, по какой причине случившееся, и доселе мне неизвестно.

Изволь же знать, что тот человек, о котором и я говорил твоему совершенству, и сам ты понадеялся теперь, что будет готов, впал в продолжительный недуг, в опасности уже потерять самое зрение, и по давней немощи и по приключившейся ему вновь болезни сделался совершенно неспособным к каким бы то ни было должностям. Другого же нет у меня. Почему, хотя и мне предоставили дело, но лучше им самим представить кого-нибудь. Ибо надобно думать, что слово сие дано ими по нужде, душевно же хотят они того, о чем домогались сначала, то есть чтобы у них настоятелем был свой. А ежели есть кто из новопросвещенных, то угодно ли сие Македонию или нет, пусть и будет он представлен, ты же при помощи Господа, во всем тебе споспешествующего и в сем деле подающего благодать Свою, наставишь его к прохождению должности.

Правило 51. Что касается до состоящих в причте, правила положены без разграничения, повелевая определять падшим одно наказание – отрешение от службы, были ли они возведены в какую степень или проходили служение, не требующее рукоположения.

Правило 52. Вознерадевшая о рожденном ею на пути, если имела возможность спасти и пренебрегла, или думая скрыть тем грех свой, или с мыслию совершенно зверскою и бесчеловечною, пусть будет предана суду за убийство. Если же не могла ничем защитить и рожденное ею погибло от безлюдности места и по недостатку необходимого, то мать заслуживает извинения.

Правило 53. Вдова-рабыня, может быть, не великий делает грех, соглашаясь вступить во второй брак, но под видом насильного похищения. Почему не должно обвинять ее за последнее, потому что судится не наружное действие, но намерение. Явно же, что ее ожидает наказание за второй брак.

Правило 54. Знаю, что прежде сего писал я к твоему богочестию что мог о различиях непроизвольных убийств, и более того ничего сказать не могу; твоему же благоразумию предоставляется, по свойству обстоятельства, увеличивать или уменьшать наказания.

Правило 55. Вступающие в битву с разбойниками, если они не в числе служителей Церкви, да не допускаются к приобщению Благаго; если же состоят в причте, да будут низложены со степени. Ибо сказано: "всяк приемляй нож, ножем погибнет" (ср.: Мф. 26: 52).

Правило 56. Кто совершил произвольное убийство и потом покаялся, тот двадцать лет да не приобщается Святыни [58]. А сии двадцать лет пусть будут для него распределены так. Четыре года должен он плакать, стоя вне дверей молитвенного дома, прося входящих верных сотворить за него молитву и исповедуя собственное свое преступление. После четырех лет пусть будет принят в число слушающих [59] и в продолжение пяти лет с ними да выходит из храма. В продолжение семи лет пусть молится и выходит вон с верными, но не причащается приношения. По прошествии же сих лет да причастится Святыни.

Правило 57. Кто совершил непроизвольное убийство, тот десять лет да не приобщается Святынь. И сии десять лет пусть будут распределены для него так. Два года да плачет; три года да проводит с слушающими; четыре да припадает, а год да стоит только с верными, а потом да будет допущен к Святыне.

Правило 58. Кто впал в прелюбодейство, тот пятнадцать лет да не приобщается Святынь, и да будет четыре года плачущим, пять – слушающим, четыре – припадающим, два – стоящим с верными без приобщения.

Правило 59. Блудник семь лет да не приобщается Святынь и да будет два года плачущим, два – слушающим, два – припадающим и один год – стоящим только с верными; в осьмой же год пусть будет допущен к приобщению.

Правило 60. Давшая обет девства и нарушившая оный пусть исполнит время наказания, положенное за грех прелюбодеяния, проводя жизнь одинокую. То же самое имеет место и в рассуждении давших обет монашества и нарушивших оный.

Правило 61. Укравший что-нибудь, если сам собою покается и сам себя осудит, один год да будет не допускаем к приобщению Святынь. А если обличен, то два года. Время же наказания пусть будет разделено для него на припадание и стояние с верными, и потом да сподобится приобщения.

Правило 62. Кто показал бесстыдство на мужчинах, тому пусть будет распределено время наказания, как и впадшему в грех прелюбодеяния.

Правило 63. Кто исповедал преступление свое с бессловесным, тот да проведет в покаянии то же самое время.

Правило 64. Клятвопреступник десять лет да не приобщается и да будет два года плачущим, три – слушающим, четыре – припадающим, один год – стоящим только с верными, и тогда уже да сподобится приобщения.

Правило 65. Кто сознается в волшебстве или составе отрав, тот да принесет покаяние столько же времени, как убийца, и в том же порядке, потому что сам себя обличил в этом [60] грехе.

Правило 66. Раскапывающий гробы десять лет да не приобщается Святынь и да будет два года плачущим, три года слушающим, четыре года припадающим, один год стоящим с верными, и тогда уже да будет принят.

Правило 67. Кровосмешение с сестрою да очищается покаянием столько же времени, какое положено для убийцы.

Правило 68. Сопряжение браком людей в запрещенном родстве, если будет обличено как грех человеческий, да понесет наказание, положенное прелюбодеям.

Правило 69. Чтец, если прежде брака войдет в недозволенные сношения с своею невестою, по удалении на год от должности, пусть будет допущен к чтению, но без производства на высшие степени. Если же войдет в такие связи без обручения, то да оставит служение. То же наказание да понесет и иподиакон.

Правило 70. Диакон, осквернившийся устами [61] и исповедавший, что грех его не простерся далее, пусть будет удален от священнослужения, но удостоен причащения Святынь с диаконами. Если же кто уличен будет в каком-либо большем грехе, то, на какой бы ни был степени, да будет низложен.

Правило 71. Кто был сообщником в каждом из поименованных пред сим грехов и не сам исповедал сие, но обличен другими, тот сам да будет под наказанием столько же времени, сколько несет оное совершивший грех.

Правило 72. Кто предается ворожеям или подобным сему людям, тот сам да несет наказание столько же времени и в таком же порядке, как убийца.

Правило 73. Кто отрекся от Христа, поругал таинство спасения, тот во все продолжение жизни своей должен плакать и обязан каяться; но когда отходит от жизни своей, да удостоится Святынь, по вере в Божие человеколюбие.

Правило 74. Впрочем, если падший в какой-либо из вышеупомянутых грехов, исповедуя грех свой, ревностно исправляется, то получивший власть, по человеколюбию Божию, разрешать и вязать, не будет достоин осуждения, если, видя в согрешившем очень великое раскаяние, поступит человеколюбивее, сократив время наказания. Ибо в Писании история показывает нам, что кающиеся с большим подвигом сретают Божие человеколюбие.

Правило 75. Кто осквернился со своею сестрою по отцу или по матери, тому да не дозволяется входить в дом молитвенный, пока не отстанет от сего противозаконного и запрещенного дела. Пришедший же в сознание этого страшного греха три года да плачет, стоя у дверей молитвенного дома и прося входящий для молитвы народ, чтобы каждый из сострадания принес о нем Богу усердное моление. После же сего в другое трехлетие пусть допускается только к слушанию Писания, по выслушивании Писаний и поучений пусть изгоняется вон и не удостаивается общения в молитве. Потом, если взыщет молитвы со слезами и припадет ко Господу с сокрушением сердца и с крепким смирением, то пусть другие три года дано ему будет право быть в числе припадающих. И таким образом, когда покажет достойные плоды покаяния, в десятый год пусть будет допущен к молитве с верными без приношения и, два года участвуя в молитве с верными, наконец да сподобится приобщения Благаго.

Правило 76. То же правило и о тех, которые берут за себя снох своих.

Правило 77. Но кто оставляет жену, законно с ним сочетавшуюся, и берет другую, тот, по изречению Господню, подлежит суду за прелюбодеяние (см.: Мф. 19: 9). Правилами же отцов наших постановлено, чтобы таковым один год плакать, два года быть в числе слушающих, три года припадать, седьмой же год стоять с верными, и таким образом удостаиваться приношения, если покаются со слезами.

Правило 78. То же правило имеет силу и в рассуждении тех, которые берут в сожитие двух сестер, хотя и в разные времена.

Правило 79. Распаляемый страстию к своей мачехе подлежит тому же правилу, как распаляемый страстию к своей сестре.

Правило 80. Отцы умолчали о многоженстве как о чем-то скотском и совершенно чуждом человеческому роду. А мне грех сей представляется чем-то большим блуда. Почему справедливо будет поступать с таковыми по правилам, а именно: оставлять их один год плачущими, три года припадающими и потом уже принимать.

Правило 81. Поелику же во время нашествия варваров многие поругали веру в Бога, произнесши языческие клятвы и вкусив некоторых запрещенных снедей, предложенных им волхвами в капищах идольских, то с ними да будет поступаемо по правилам, какие даны уже отцами нашими. Которые терпели тяжкую нужду в истязаниях и не перенесли мучений, но склонились на отречение, те три года да не допускаются в храм, в продолжение же двух лет да остаются слушающими, и три года припадающими, и тогда уже принимаются в общение. А которые без всякой нужды изменили вере в Бога, касались трапезы бесовской и клялись языческими клятвами, те да будут три года изверженными из Церкви, два года слушающими, три года да молятся с припадающими, и другие три года да стоят на молитве с верными, и тогда уже допускаются к приобщению Благаго.

Правило 82. Что касается до клятвопреступников, то, если нарушили клятву по принуждению и по необходимости, подлежат менее тяжким наказаниям и потом бывают приемлемы по истечении шести лет. А если без нужды нарушили верность, то два года да будут плачущими и два слушающими, пять лет да молятся с припадающими и еще два года да будут допускаемы к общению в молитве без приношения, и напоследок уже, то есть показав достойное уважения покаяние, да получат снова дозволение к приобщению Тела Христова.

Правило 83. Которые ворожат, последуют языческим обычаям или вводят кого-либо в дом свой для изобретения волшебных составов и для очищения, те да подпадают правилу шестилетнего покаяния и да приемлются после того, как год будут плачущими, год слушающими, три года припадающими и один год стоящими вместе с верными.

Правило 84. Все же сие предписываем, чтобы испытываемы были плоды покаяния. Ибо, конечно, не по времени судим о подобных вещах, но обращаем внимание на образ покаяния. Если же с трудом отвлекаются от собственных нравов и лучше хотят служить плотским удовольствиям, нежели Господу, и не принимают жизни по Евангелию, то у нас нет с ними ничего общего. Ибо знаем, что о народе непокорном и пререкающем сказано: "спасая спасай твою душу" (Быт. 19: 17). Почему не потерпим того, чтобы погибнуть вместе с таковыми, но, убоявшись тяжкого Суда и имея пред очами страшный день воздаяния Господня, не пожелаем погибнуть вместе с чужими грехами. Ибо если не вразумили нас угрозы Господни и такие удары не привели нас в сознание, что за беззаконие наше оставил нас Господь и предал в руки варваров, и народ отведен в плен врагами и предан рассеянию за то, что на такие дела отважились носящие на себе имя Христово; если не познали и не уразумели, что за сие посетил нас гнев Божий, то что у нас общего с ними? Напротив того, день и ночь, и всенародно и наедине обязаны мы свидетельствовать им о сем, не допустим же, чтобы увлекли и нас лукавства их, всего более молясь о том, чтоб и их приобрести, и извлечь из сетей лукавого. Если же сего не будем в состоянии сделать, то постараемся по крайней мере души свои спасти от вечного осуждения.

Примечание

57. См.: Каноническое послание третье. Правила 51–85

58. То есть Тела и Крови Христовых.

59. То есть оглашенных, допускаемых к слушанию чтений из Писания и поучений.

60. Беверегий и Комбефизий вместо εκείνω читают εκάστω.

61. В издании 1911 г.: "устно", но в "Книге Правил..." – "устами". – Ред.

Письмо 210 (218). К Амфилохию, епископу Иконийскому

Упомянув кратко о деле Элиановом и о своей болезни после поездки в Понт, просит Амфилохия, чтобы послал в Ликию достоверного человека изведать образ мыслей тамошних епископов, о которых слышал, что они не держатся асийской ереси; приветствует Иконийскую Церковь. (Писано в 375 г).

Дело, по которому прибыл брат Элиан, исправил он сам собою, не потребовав от меня никакого содействия. А мне доставил он двойное удовольствие тем, что и принес письмо твоего богочестия, и мне подал случай писать к тебе. Почему и приветствую чрез него истинную и неподражаемую любовь твою, и прошу помолиться о мне, который, если когда, то теперь имею нужду в помощи молитв твоих, потому что тело мое, сокрушенное путешествием в Понт, невыносимо страждет от недуга.

Давно хотел я заметить о сем твоему благоразумию, и не другая особенная причина удержала от сего, но забывал; теперь же напоминаю, чтобы соблаговолил ты послать в Линию человека честного, который бы наведался, кто держится там правой веры. Ибо, может быть, не должно пренебрегать ими, если только справедливо, что рассказывал один благоговейный муж, прибывший к нам оттуда, будто бы, будучи вовсе чужды асийского мудрования, соглашаются они принять общение с нами. Если кто отправится туда, то пусть отыщет в Коридалах из иноков епископа Александра, в Лимире – Диамита, а в Кирах – Татиана, Полемона и Макария пресвитеров, в Патарах – епископа Евдима, в Телме-се – епископа Илария, в Фелле – епископа Лоллиана. О сих и еще о многих уведомил меня оный муж, что они здравы в вере. И я принес великое благодарение Богу, если подлинно и в пределах Азии есть люди, не потерпевшие повреждения от еретиков. Итак, если можно, изведаем их пока без переписки с ними, а уверившись, пошлем уже и письмо и постараемся кого-либо из них пригласить к свиданию с нами.

Да будет все благоуспешно к возлюбленнейшей для нас Церкви Иконийской! Весь честный причт и живущих при твоем бого-честии лобзаю чрез тебя.

Письмо 211 (219). К самосатскому клиру

Узнав от иподиакона Феодора о несогласиях, происшедших в самосатском клире, после увещаний, какие сделаны были Самосатским епископом Евсевием, жившим тогда в изгнании, советует и от себя прекратить сии несогласия и не лишать себя той славы, какую приобрели во время согласия своей твердостию в вере. (Писано в 375 г).

Господь, Который все определяет нам мерою и весом, посылает искушения, не превышающие сил наших, но как в несчастии делает видными подвижников благочестия, так не оставляет их "искуситися паче, еже могут понести" (ср.: 1Кор. 10: 13), и "напоевает слезами в меру" (ср.: Пс. 79: 6) тех, которые должны показать, сохраняют ли они благодарность к Богу, – сей Господь наипаче явил человеколюбие Свое в домостроительстве о вас, не попустив, чтобы враги воздвигли на вас такое гонение, которое бы могло иных совратить и поколебать в вере Христовой. Ибо, поставив вас в борьбу с несильными и легко преодолимыми противниками, в победе над ними уготовал вам награду за терпение.

Но общий враг жизни нашей, который своими кознями противоборствует благости Божией, когда узнал, что вы, как твердая стена, презираете внешнее приражение, умыслил, как слышу, в вас самих произвести какие-то взаимные неудовольствия и малодушные чувствования, которые вначале маловажны и легко могут быть уврачеваны, но с течением времени, усиливаемые распрями, обыкновенно делаются совершенно неисцелимыми. Потому обратился я к сему письменному увещанию, а если бы можно было, пришел бы и сам и стал бы лично просить вас. Поелику же обстоятельства не позволяют сего, то вместо просьбы своей простираю к вам это письмо, чтобы, уважив мои увещания, прекратили вы все взаимные распри и вскоре прислали ко мне добрую весть, что вы оставили свои друг на друга жалобы. Ибо желаю сделать известным вашему благоразумию, что тот велик пред Богом, кто смиренномудренно уступает ближнему и не стыдясь принимает на себя обвинения, даже и несправедливые, чтобы чрез это даровать Церкви Божией великую выгоду – мир. Итак, пусть произойдет между вами это доброе состязание – кому первому удостоиться наименования сыном Божиим (см.: Мф. 5: 9), присвоив себе достоинство сие умиротворением.

Боголюбивейший же епископ писал вам, чего ваш требует долг, и еще пишет, чего требует его долг. Впрочем, и я, как имеющий уже дозволение быть к вам близким, не могу не позаботиться о делах ваших. Почему, когда пришел благоговейнейший брат иподиакон Феодор и сказал, что Церковь в печали и смятении, в сильном сокрушении, пораженный глубокою в сердце болезнию, не мог я умолчать, но увещевал вас, бросив все друг с друга иски, приобрести мир и не доставлять удовольствия противникам, не предавать того, чем хвалится Церковь и за что прославляется теперь в целой Вселенной, а именно: что все вы живете так, как бы в одном теле управляемые одною душою и одним сердцем. Весь народ Божий, чиновников и властителей города и весь причт приветствую чрез ваше благоговение и всех увещеваю пребывать подобными себе самим. Ибо не требую от них ничего большего, потому что предварительными примерами добрых дел заключили уже они всякую возможность взойти выше.

Письмо 212 (220). К клиру в Верии

Свидетельствует им, что возбудили в нем великую к себе любовь и письмом своим, и тем, что пересказал о них пресвитер Акакий; желает им скорого прекращения гонений и постоянства в терпении. (Писано в 375 г).

Господь тем, которые не могут иметь личного свидания, дал великое утешение в собеседовании чрез письма, из которых можно узнавать не телесные черты, но расположение самой души. Почему и теперь, получив письмо от вашего благоговения, вместе и узнал я вас, и ощутил в сердце своем любовь к вам, не имея нужды, чтобы знакомство наше утверждалось продолжительностию времени, потому что самая мысль, заключенная в письме, воспламенила меня любовию к красоте души вашей. А при таковом качестве написанного вами еще яснее показало мне вас благорасположение употребленных в посредство братии. Ибо возлюбленнейший и благоговейнейший сопресвитер наш Акакий, пересказывая более, нежели что написано, и представляя взору ежедневные ваши подвиги и усильную вашу настойчивость в деле благочестия, внушил мне столько удивления и возбудил такое желание насладиться вашими добротами, что молю Господа дать мне со временем случай изведать вас собственным своим опытом. Он известил меня не только о том, как точны во всем вы, которым вверено служение алтаря, но и о согласии всего народа, о благородстве нравов и об искреннем расположении к Богу начальствующих в городе и имеющих участие в управлении оным. Почему ублажил я Церковь, наполненную такими людьми, и еще более молю теперь Бога даровать вам духовную тишину, чтобы насладились вы во время покоя тем, что показали ныне во время борения. Ибо неприятное, по испытании оного, доставляет обыкновенно некоторое удовольствие воспоминающим. Что же касается до настоящего, умоляю вас не предаваться злу и не приходить в отчаяние от непрерывности притеснений. Ибо близки венцы, близка помощь Господня. Не изливайте на землю добытого вами с таким усилием, не обращайте в ничто труда, прославленного в целой Вселенной. Дела человеческие ненадолго остаются в одном положении. "Всяка плоть сено, и всяка слава человеча яко цвет травный: изсше трава, и цвет отпаде; глагол же Господень пребывает во веки" (ср.: Ис. 40: 6–8). Держась пребывающей заповеди, пренебрежем преходящую видимость. Пример ваш ободрил многие Церкви. Сами того не примечая, приобрели вы себе великую награду тем, что вызвали на подобную ревность менее искусных. Мздовоздаятель богат и силен даровать вам награды, достойные подвигов.

Письмо 213 (221). К жителям Верии

Свидетельствует, что любовь, какую имел к ним по слухам о них, еще более усилили они присланным к нему письмом; хвалит постоянство их в вере и желает им сохранить терпение до конца. (Писано в 375 г).

И прежде сего знал я вас, возлюбленные, потому что прославляется ваше благоговение: известно, какой венец приобрели вы за исповедание Христово. И, может быть, иной из вас спросит: кто же разгласил о сем в такой дали? Сам Господь, Который благочествующих пред Ним, поставляя подобно светильнику на свещнике, делает видимыми в целой Вселенной. Не награда ли за победу обыкновенно провозвещает доблестных борцов и не замысловатость ли дела – художников? Но если память о сих и подобных сим делах остается незабвенною, то благочествующих по Христе, о которых Сам Господь говорит: "прославляющия Мя прославлю" (1Цар. 2: 30), не соделает ли Он для всех известными и видимыми, с солнечными лучами распространяя лучезарность молниеносной их светлости? Еще большую поселили вы во мне любовь к вам, почтив меня письмом, и таким письмом, в котором, сверх предшествовавших подвигов за благочестие, обильно обнаружили богатое и бодрое постоянство в истинной вере. О чем радуюсь вместе с вами и молюсь, чтобы Бог всяческих, во власти Которого и подвиг, и место подвига, и венцы, влиял в вас усердие, даровал вам душевную силу и довел дело ваше до совершенного Им прославления.

Письмо 214 (222). К халкидянам

Благодаря их за письмо, которым они утешили и ободрили св. Василия в бедствиях, угрожающих и Каппадокийской Церкви, хвалит их твердость против еретиков, единодушие клира и народа и желает им постоянства в сих добрых делах. (Писано в 375 г).

Письмо вашего благоговения, явившееся ко мне во время скорби, было для меня тем же, чем нередко бывает вода, влитая в уста ратоборному коню, который в знойный полдень среди ристалища сильным дыханием втягивает в себя пыль. Отдохнул я от непрерывных искушений, и вместе укреплен я в силах вашими словами, и при воспоминании о ваших борениях стал мужественнее, чтобы неослабно перенести предстоящий мне подвиг. Пожар, опустошивший большую часть Востока, подвигается уже и к нашим пределам и, попалив все в окрестности, усиливается коснуться Церквей Каппадокийских, у которых доселе вынуждал слезы только дым, достигавший из соседственных стран. Итак, поспешает он уже коснуться и нас, но да отвратит его Господь Духом уст Своих и да пресечет пламень сего зловредного огня. Ибо кто так боязлив, малодушен или не приобучен к подвижническим трудам, чтобы ваши воззвания не укрепили его на подвиг и не пожелал он, чтобы вместе с вами и его провозгласили достойным венца?

Вы первые вступили на поприще благочестия, отразили многие покушения еретических злоухищрений, перенесли сильный зной искушений – говорю сие вам, вожди Церкви, которым вверено служение алтарю, и каждому из народа, и вам, облеченные властию. Ибо это всего более и достойно в вас удивления и всякого одобрения, что вси едино есте о Господе (см.: Ин. 17: 21), и одни предводите к добру, а другие единодушно последуете. Потому и недоступны вы нападению противников, что ни один из членов ваших не доставляет противоборствующим случая к победе. По этой причине день и ночь молю Царя веков, да сохранит народ в целости веры, да сохранит Себе и клир как неповрежденную главу, которая, находясь наверху всего тела, свою по-печительность простирает на все под ней находящиеся члены. Ибо когда глаза исполняют свое дело, тогда и в действиях рук видна ловкость, движения ног не преткновенны и ни одна часть тела не остается без должного о ней попечения. Почему умоляю вас, что ни делаете и что ни будете делать, держитесь друг друга; вы, которым вверено попечение о душах, содержите и лелейте каждого, как любимое чадо. И народ да сохраняет к вам уважение и почтение, должное отцам, чтобы в благообразии Церкви как сохранялись ваша крепость и твердость веры во Христа, так прославлялось имя Божие, возрастала и умножалась доброта любви. А я, слыша сие, возвеселюсь о преспеянии вашем по Богу, и если повелено мне будет пребывать еще с плотию в мире сем, то со временем увижу вас в мире Божием; а если получу уже повеление преселиться из сей жизни, то во светлости святых буду видеть вас увенчанными вместе с теми, которые прославлены за терпение и показание во всем добрых дел.

Письмо 215 (223). Против Евстафия Севастийского

Три года не отвечая на клевету, будто бы св. Василий в единомыслии с одним человеком в Сирии, написавшим нечестивое сочинение, к которому св. Василий за двадцать лет писал письмо, прерывает наконец свое молчание; и оправдывается как всею своею жизнию и до епископства, и во время епископства, и многими случаями, в которых не мог не обнаружиться образ мыслей его, так неосновательностию клеветы, утверждаемой на одном давнем письме, и притом представленном не в подлиннике, но в списке; наконец, объясняет истинную причину, по которой отделился от него Евстафий. (Писано в 375 г).

"Время, – сказано, – молчать, и время глаголати" (ср.: Еккл. 3: 7); это – слово Екклесиаста. Потому и теперь, так как довольно уже было времени молчания, благовременно отверсть уста к обнаружению истины того, что не все знают. Ибо и великий Иов много времени переносил бедствия в молчании, доказывая мужество сим самым терпением неудобопереносимых страданий. Но после того, как уже достаточно подвизался в молчании и в глубине сердца скрывал болезненное ощущение, отверз наконец уста и проглаголал то, что всякому известно. Так и я в сии три года молчания соревновал похвале Пророка, который говорит: "бых яко человек не слышай и не имый во устех своих обличения" (Пс. 37: 15). Почему во глубине сердца своего заключал болезнь, причиненную мне клеветою. Ибо действительно клевета унижает мужа и клевета вводит в заблуждение убогого. Итак, хотя столько зла от клеветы, что низводит с высоты и совершенного (ибо сие разумеет Писание под именем мужа) и вводит в заблуждение убогого, то есть скудного ведением высоких догматов (как представляется это Пророку, который говорит: "негли убози суть", и потому не послушают, "пойду ко державным" (ср.: Иер. 5: 4–5), называя убогими скудных разумением; и здесь очевидно притча говорит, что вводятся в заблуждение и колеблются еще не усовершившиеся по внутреннему человеку и не достигшие совершенной меры возраста); однако же думал я, что надобно в молчании переносить огорчения, ожидая какой-нибудь перемены на лучшее от самих дел. Ибо полагал, что сказано это о мне не по какой-либо злобе, но по незнанию истины. Поелику же с течением времени и вражда возрастает, и они не раскаиваются в том, что говорили сначала, и нисколько не заботятся уврачевать прошедшее, но продолжают свое дело и стремятся к цели, какую предположили себе вначале преогорчать жизнь мою, ухищряясь запятнать меня во мнении братии, то молчание кажется мне уже небезопасным. Напротив того, пришло мне на мысль слово Исаии, который говорит: "Молчах, еда и всегда умолчу и потерплю? Терпех, яко раждающая" (Ис. 42: 14). О если бы и мне получить какую-нибудь награду за молчание и приобрести сколько-нибудь силы к обличению, чтобы, обличив, иссушить этот горький поток политой на меня лжи и прийти в состояние сказать: "поток прейде душа наша" (Пс. 123: 4); и: "аще не Господь бы был в нас, внегда востати человеком на ны, убо живых пожерли быша нас... убо вода потопила бы нас" (Пс. 123: 2–3)!

Много времени потратил я на суету и всю почти юность свою потерял в суетном труде, с каким упражнялся в том, чтобы уразуметь уроки мудрости, обращенной Богом в юродство; когда же наконец, как бы восстав из глубокого сна, обратил взор к чудному свету истины евангельской и увидел бесполезность мудрости "князей века сего престающих" (1Кор. 2: 6), тогда, пролив много слез о жалкой жизни своей, пожелал я, чтобы дано мне было руководство к церковному изучению догматов благочестия. И прежде всего предметом моего попечения было произвести некоторое исправление в нраве, развращенном долговременным обращением с людьми дурными. Итак, прочитав Евангелие и увидев там, что действительнейшее средство к усовершению – продать свое имущество, поделиться им с неимущими братиями и вообще не заботиться о сей жизни, не вдаваться душою ни в какое пристрастие к здешнему, пожелал я найти какого-нибудь брата, избравшего этот путь жизни, чтобы с ним переплыть скоропреходящую волну сей жизни. И подлинно многих нашел я в Александрии, многих в прочих местах Египта, а иных в Палестине, в Килисирии и в Месопотамии; дивился воздержанию их в пище, дивился терпению в трудах, изумлялся неослабности в молитвах, тому, как преодолевали они сон, не уступая никакой естественной необходимости, всегда сохраняя в душе высокий и непорабощенный образ мыслей, "во алчбе и жажди... в зиме и наготе"(2Кор. 11: 27), не имея привязанности к телу, не соглашаясь употребить о нем сколько-нибудь заботы, но живя как бы в чужой плоти, самим делом показали, что значит быть здесь "пришелцы" (Евр. 11: 13) и что значит иметь "житие на небесех" (Флп. 3: 20). Подивясь сему и ублажив жизнь сих мужей, которые на деле показывают, что носят в теле своем мертвость Иисусову, пожелал и сам я, сколько было мне возможно, сделаться подражателем оных мужей.

Посему, увидев, что иные в отечестве намереваются подражать жизни их, подумал я, что нашел некоторое пособие для своего спасения, и видимое принял за доказательство невидимого. Итак, поелику неизвестно, что у каждого из нас внутри, то почитал я достаточными признаками смиренномудрия смирение в одеянии, и для удостоверения моего довольно было грубой одежды, пояса и обуви из невыделанной кожи. И хотя многие отвлекали меня от знакомства с ними, не удержался я, видя, что жизни, гоняющейся за удовольствиями, предпочитают они жизнь терпеливую, и по отменности их жития был их ревнителем. Поэтому не допускал и того, в чем винили их касательно догматов, хотя многие утверждали, что имеют они неправые понятия о Боге, но, научившись у начальника нынешней ереси, втайне рассеивают его учения. Но поелику никогда не слыхал сих учений сам, то извещавших меня почитал клеветниками.

А когда уже был я призван к управлению Церковию, умолчу о тех, которые под предлогом вспомоществования и дружеского общения даны мне стражами и надзирателями жизни, чтобы не подать мысли, будто бы или, говоря невероятное, клевещу сам на себя, или, заслужив вероятность тех, которые верят, подаю повод к человеконенавидению, что со мною почти и случилось бы, если бы не предварили меня щедроты Божии, ибо едва не впал я в подозрение на всех и, после коварно нанесенных мне ран в душу, едва не подумал, что ни в ком нет верности. Впрочем, пока еще казалось, что есть во мне некоторый вид привычки к ним. И хотя бывали у нас раз и два столкновения в рассуждении догматов и, по-видимому, не во всем согласно вели мы дело, однако же находили они, что произношу те же речения касательно веры в Бога, какие слышали от меня и во всякое время.

Ибо если иное во мне требует рыданий, то осмеливаюсь похвалиться о Господе тем одним, что никогда не держался погрешительных мнений о Боге и не переменял впоследствии мыслей, какие прежде имел; но то понятие о Боге, которое приобрел с детства от блаженной матери моей и бабки Макрины, и возрастало во мне, потому что с раскрытием разума не менял я одного на другое, но усовершал ими преподанные мне начала. Как возрастающее семя, хотя из малого делается большим, однако же само в себе остается тем же, не в роде изменяясь, но усовершаясь чрез возрастание; так, думаю, и во мне тот же разум возрастал по мере моего преспеяния и не заменен теперешним бывший вначале. Почему пусть испытают свою совесть и помыслят о Христовом Суде, если что другое, отличное от того, что говорю ныне, слышали от меня те, которые теперь разглашают о моем неправославии, и опозоривающими письмами, какие написали против меня, оглушают слух всякого, чем и я доведен до необходимости писать сие оправдание.

Меня обвиняют в богохульстве, хотя не могу быть изобличен ни сочинением, какое сам я предложил о вере, ни речениями, какие без письма изустно произносил всегда въявь в Церквах Божиих. Даже не нашлось свидетеля, который бы сказал, что слышал от меня втайне какие-либо нечестивые речи. Итак, за что же обвиняют меня, если не писал я нечестивого и не проповедую вредного, в домашних беседах никого не совращаю из приходящих ко мне?

Какая необыкновенная выдумка! Говорят: такой-то в Сирии написал нечто неблагочестиво, а ты лет за двадцать и более писал к нему письмо, следовательно, ты сообщник этого человека, и его вины пусть будут и твоими. Но ты, друг истины, который знаешь, что ложь есть порождение диавола, как убедился, что это письмо точно мое? Ты не посылал и не осведомлялся, не слыхал сего и от меня, который мог бы сказать тебе истину. Если же и мое письмо, из чего видно, что это, попавшееся тебе ныне сочинение, современно моему письму? Кто тебе сказал, что сочинению сему уже двадцать лет? Из чего видно, что сочинение писано тем именно человеком, к которому посылал я письмо? А если и он сочинитель, и я писал к нему же, и одно время и моего письма и сочинения, где доказательство, что я одобрял оное в уме и держусь того же образа мыслей?

Спроси сам себя: сколько раз навещал ты меня в обители, что на реке Ирисе, когда был там со мною и боголюбивейший брат Григорий, у которого со мною одна цель жизни? Слышал ли ты что-нибудь подобное? Нашел ли какое доказательство, важное или неважное? Сколько дней в селе, на другом берегу, у матери моей провели мы между собою как друзья, ночь и день продолжая разговор? Нашел ли ты, что в уме у меня было что похожее? Когда же вместе посещали мы блаженного Силуана, не об этом ли был у нас разговор в продолжение пути? И в Евсиное, когда со многими епископами намереваясь ехать в Лампсак, пригласили вы меня, не о вере ли была у нас речь? Не во все ли то время, как рассуждал я об ереси, были при мне твои скорописцы? Не все ли это время находились при мне самые близкие из учеников твоих? Когда посещал я братства, проводил с ними ночи в молитвах и всегда говорил и слушал о Боге без всяких уловок, тогда не представил ли точных доказательств своего образа мыслей? Почему же такой долговременный опыт оказался менее стоящим уважения, чем неосновательное и слабое подозрение? Кому же прежде тебя надлежало быть свидетелем моего расположения? Что было говорено мною о вере в Халкидоне, что – неоднократно в Ираклии и что – еще прежде в предместье Кесарии, – не все ли это у меня согласно? Не все ли одно с другим сходно, кроме того, что, как заметил я, в словах моих усматривается некоторое возрастание, по мере моего преспеяния, и это не изменение чего-либо худшего в лучшее, но, вследствие возрастающего знания, восполнение недостающего?

Как же не подумаешь и о том, что отец не возьмет греха сыновнего, и сын не возьмет греха отцова (см.: Иез. 18: 20), но каждый умрет в собственном своем грехе? А мне обвиняемый тобою ни отец, ни сын; он не был у меня ни учителем, ни учеником. А если грехи родителей должны обращаемы быть в вину детям, то гораздо справедливее, чтобы грехи Ариевы обращены были на его учеников; и если кто породил еретика Аэтия, то на главу отца должна взойти вина сыновняя. Если же несправедливо обвинять за них кого-либо, то тем паче справедливо не подвергать меня ответственности за тех, кто не принадлежит ко мне, хотя они и подлинно погрешили, хотя и написано ими нечто достойное осуждения. Ибо извинительно мне не верить тому, что говорят против них, потому что собственный мой опыт показывает склонность обвинителей к клевете.

Если они сами обмануты и, думая, что я разделяю мнение написавших те Савеллиевы слова, которые они всем показывают, приведены сим к обвинению меня, то и в сем случае не заслуживают извинения, потому что прежде ясных доказательств вдруг осыпают и язвят хулами человека, не сделавшего никакой неправды и (чтоб не сказать еще) связанного с ними тесною дружбой. И, поелику их подозрения заключают в себе ложь, это уже доказывает, что они не водятся Духом Святым. Ибо много надобно подумать, много провести бессонных ночей, со многими слезами изыскать истины у Бога тому, кто намеревается разорвать дружбу с братом. Если властители мира сего, когда намерены осудить на смерть кого-либо из преступников, отдергивают завесы и призывают опытнейших к рассмотрению дела и много времени думают, то обращая внимание на строгость закона, то принимая в уважение общее естество, после многих стенаний, пролив слезы о необходимости, делают явным для всех, что по нужде служат закону, а не для собственного удовольствия произносят осуждение, то кольми паче должен признать свое дело требующим большого тщания, и попечения, и совещания со многими, кто намеревается расторгнуть дружбу с братиями, утвержденную давностию времени.

Но здесь одно письмо, и то сомнительное! Ибо не могут сказать, что признали оное по знакам подписи, имея у себя в руках не первоначально написанное, а уже список. Итак, все выведено из одного письма, и притом давнего! Ибо двадцать лет прошло до нынешнего времени с тех пор, как написано что-то к этому человеку. Во весь же промежуток этого времени нет ни одного свидетеля о моем образе мыслей и о моей жизни, подобного восставшим на меня ныне обвинителям.

Но не письмо причиною их удаления от меня: есть другой предлог к разделению, о котором стыжусь говорить и всегда бы стал молчать об этом, если бы настоящие происшествия не делали необходимым для пользы многих обнаружение всего их намерения. Добрые сии люди подумали, что общение со мною служит для них препятствием к приобретению власти. И поелику взята была с них одна подписка в исповедании веры, которое я предложил им не потому (признаюсь в этом), чтобы сам не доверял их образу мыслей, но желая загладить подозрения, какие на них имели многие из единодушных со мною братии, то по одной мысли – в этом исповедании встретить себе препятствие к тому, чтобы приняли их к себе преобладающие ныне, отреклись они от общения со мною – и предлогом к отречению придумано это письмо. Самым же ясным доказательством слов моих служит то, что, отрекшись от меня и сложив на меня обвинения, какие только хотели, письмо сие прежде, нежели отправили ко мне, разослали всюду, ибо за семь дней до того, как пришло оно в мои руки, явилось уже у других, которые сами, получив от людей, собирались отослать еще к кому-нибудь. Ибо так придумали передавать от одного к другому, чтобы скорее распространить по всей стране. И об этом тогда еще говорили извещавшие меня весьма ясно о замысле их. Но я рассудил молчать, пока Сам Открывающий глубины не уличит их замыслов самыми ясными и неоспоримыми доказательствами.

Письмо 216 (224). К Генефлию, пресвитеру

Обличает козни Евстафия, который в письмо, укоризненное для св. Василия, внес еретические слова, не означив, чьи они, чтобы читающие принимали их за Василиевы; опровергает клевету, будто бы он в согласии с Аполлинарием, тем самым исповеданием веры, к которому прежде подписался Евстафий, теперь отступивший от веры и давший Геласию другое исповедание веры, несогласное с прежним. (Писано в 375 г).

Получил я письмо твоего благоговения и похвалил наименование, какое удачно дал ты написанной ими книге, назвав ее книгой отпускной. Не могу и понять, какое оправдание в сем пред непогрешительным Судилищем Христовым приготовили себе написавшие сию книгу, чтобы отступить от любви моей. Ибо выставляют на вид мою вину, сильно нападают на меня, рассказывая, что им угодно, а не что было на самом деле; сами притворяются весьма смиренными, а мне приписывают надменную гордость, будто бы не принял я посланных ими; и все это или, безопаснее сказать, большая часть из этого – ложь; все это написано так, как будто бы хотят они уверить только людей, а не правду говорить пред Богом, и стараются угодить людям, а не Богу, пред Которым всего предпочтительнее истина. Сверх того, в написанное против меня сочинение вставили еретические выражения, скрыв имя нечестивого сочинителя, чтобы многие, по простоте своей читая перед этим жалобу на меня, и присовокупленное почли моими же словами, потому что хитрыми моими клеветниками умолчано имя отца сих лукавых учений, а чрез то людям простодушным оставлен случай к подозрению, будто бы это и выдумано, и написано мною. Посему прошу вас, знающих это, и сами не смущайтесь и успокойте волнение колеблющихся, хотя и известно мне, что с трудом будет принято мое оправдание, потому что злые хулы на меня распространены лицами, достойными вероятия.

Итак, в рассуждении того, что распространяемое под моим именем не мое, думаю, что, хотя гнев на нас и весьма омрачает их рассудок, делая их неспособными видеть полезное, однако же если сам ты спросишь их, конечно, не дойдут до такого ожесточения, чтобы осмелились собственными устами вымолвить ложь и сказать, что это – мое сочинение. А если не мое, почему же осуждают меня за чужое? Но скажут, что я сообщник Аполлинариев и сам держусь таковых превратных учений. Пусть потребуют у них на сие доказательств. Если умеют они проникать в сердце человеческое, пусть сознаются в этом, и вы узнаете справедливость их во всем. А если уличают меня в общении тем, что видимо и всем известно, то пусть покажут или канонические письма, мною к нему или им ко мне писанные, или сношения со мною клириков, или что когда-нибудь принял я кого из них в общение молитвы.

Если же выставляют письмо, которое писано к нему уже двадцать пять лет тому назад, писано мирянином к мирянину, и притом не то, которое мною было написано, но в списке, Бог знает кем сделанном, то из этого самого узнайте несправедливость, потому что никто во время епископства не обвиняется, если, будучи мирянином, по неучастию в деле написал что неосмотрительно, и притом не о вере, но простое письмо, заключающее в себе дружеское приветствие. Может быть, окажется, что и они писали и к язычникам, и к иудеям, и это не ставится им в вину. Ибо до сего дня никто не был судим за дело, подобное тому, за какое обвиняют меня "оцеждающии комары" (Мф. 23: 24).

Итак, что не писал я сего, не был в согласии с ними, но даже предаю проклятию тех, которые держатся сего лукавого мудрования, то есть сливают Ипостаси, в чем возобновляется нечестивая ересь Савеллиева, – это известно Сердцеведцу Богу, известно и всему братству, изведавшему на опыте мое смирение. Да и они сами, так сильно обвиняющие меня ныне, пусть испытают собственную совесть и узнают, что с детства далек я был от подобных учений.

А какой же мой образ мыслей? Если кто доискивается сего, узнает из самого письма, под которым есть собственноручная их подпись, и ее-то желая уничтожить, скрывают они перемену свою в своей клевете на меня. Ибо не признаются, что раскаиваются в подписи своей к предложенной мною книге, но на меня возводят обвинение в нечестии, почитая никому не известным, что отделение от меня есть только предлог, в действительности же отпали они от веры, которую, неоднократно при многих исповедовав письменно, напоследок приняли и подписали в том виде, как мною предложена, что всякий может прочесть и узнать истину от самого этого писания. Намерение их сделается известным, если кто прочтет исповедание веры, которое дали они Геласию, после подписи, данной мне, и заметит, какое различие между тем и другим исповеданием. А если так легко переходят они от одного образа мыслей к другому, противному, то пусть не чужие отыскивают сучки, но вынут бревно из собственного своего глаза (см.: Мф. 7: 5). Но полнее оправдываю себя во всем и показываю дело в другом письме, которое удостоверит требующих большего. А вы в настоящее время, получив это мое письмо, отложите всякую печаль, утвердите любовь свою ко мне, по которой сильно желаю единения с вами. Мне причинит величайшую скорбь и неутолимую болезнь сердцу, если клеветы на меня столько превозмогут над вами, что охладят любовь и сделают нас чуждыми друг другу. Будьте здоровы!

Письмо 217 (225). К Димосфену, от лица Церкви

Просит за Григория Нисского, которого Димосфен по клевете Филохара велел взять и представить к себе и который по болезни замедлил на дороге; объясняет, что если дело идет о растрате денег, то должны отвечать в сем экономы, а если о постановлении Григория епископом, то не он подлежит ответственности, а рукоположившие его; просит не влачить их в чужую сторону и не сводить с епископами, с которыми не прекращено еще разногласие. (Писано в 375 г).

Великую благодарность Богу и пекущимся о нас царям приносим всякий раз, как скоро видим, что начальство в отечестве нашем поверяется, во-первых, христианину, а во-вторых, человеку прямому по нравам и точному блюстителю законов, по которым управляются дела человеческие. Преимущественно же по случаю твоего прибытия исповедали мы сию благодарность и Богу, и царю боголюбивому. Но, узнав, что некоторые враги мира намерены обеспокоить твое почтенное судилище жалобой на нас, ожидали мы, что будем позваны твоим высоким умом для изведания от нас истины, если только великое твое благоразумие согласится присвоить себе исследование дел церковных. Но поелику суд на нас не обращал внимания, между тем власть твоя, побужденная злословием Филохара, дала приказ взять брата и сослужителя нашего Григория, который и послушался сего приказа (да и мог ли не послушаться?), но, страдая колотьем и вместе по причине чувствуемого им озноба, что обыкновенно бывает при боли в почках, вынужден был, при неумолимом охранении его воинами, и для попечения о теле, и для утоления нестерпимой боли велеть себя перенести в одно спокойное место, то по сей причине все мы пришли просить твою великость – не гневаться на замедление его появления к тебе, потому что ни общественные дела от нашей медлительности не стали сколько-нибудь хуже, ни церковным делам не причинено сим вреда.

Но если дело идет о деньгах, будто бы растраченных, то есть там хранители церковных денег, готовые дать ответ всякому, кто потребует, и обнаружить клевету осмелившихся довести сие до твоего внимательного слуха. Ибо они не затруднятся из самих писем блаженного епископа сделать истину явною для ищущих сего. Если же требует исследования что-нибудь другое, касающееся церковных правил, и твой высокий ум согласен принять на себя труд и выслушать, и рассудить сие, то все мы должны при этом быть, потому что если не соблюдены церковные правила, то виновны рукоположившие, а не тот, кто по совершенной необходимости вынужден принять на себя служение.

Почему просим тебя выслушать нас в отечестве, а не влачить в чужую сторону и не доводить до необходимости встречаться с епископами, с которыми у нас не решены еще некоторые церковные вопросы. А вместе просим пощадить нашу старость и немощь. Ибо, по изволению Божию, самим опытом дознаешь, что в поставлении епископа не оставлено ни одного церковного правила – и важного, и маловажного. Итак, желаем в твое правление установить единомыслие и мир с нашими братиями, а без этого тяжело для нас и свидание с ними, потому что многие из простых людей терпят вред от взаимного нашего раздора.

Письмо 218 (226). К подведомственным ему подвижникам

Предупреждает сих иноков, чтобы не принимали в худую сторону трехлетнего его молчания на клеветы Евстафиевы; объясняет, что Евстафий отделился от него, чтоб взойти чрез то в милость к Евзоию, почему охуждает никейское исповедание веры, к которому прежде сам подписался, обвиняет св. Василия за нововведения в учении о Святом Духе, ставит ему в вину письмо, за двадцать лет до сего писанное к Аполлинарию; наконец св. Василий просит иноков, чтоб сами исследовали дело, как должно. (Писано в 375 г).

Святый Бог силен даровать и радость свидания с вами мне, который всегда желаю и видеть вас, и слышать о вас, потому что ни в чем другом не нахожу душевного покоя, как только в вашем преспеянии и усовершении чрез исполнение заповедей Христовых. Но пока не дано мне сие, признаю необходимым для посещения вас отправить искреннейших и боящихся Господа бра-тий и побеседовать с вашею любовию в письме. Посему-то самому послал я благоговейнейшего и искреннейшего брата нашего, сотрудника по Евангелию, сопресвитера Мелетия, который расскажет вам и о моей любви, какую имею к вам, и о душевном моем попечении, потому что день и ночь молю Господа о вашем прославлении, чтобы и мне ради вашего спасения иметь дерзновение в день Господа нашего Иисуса Христа, и нам воссиять во светлости святых, когда дело ваше испытано будет правосудием Божиим.

А вместе великую заботу причиняет мне трудность настоящего времени, в которое все Церкви приведены в колебание и всякая душа как бы просевается сквозь решето. Ибо иные нещадно отверзли уста на своих сослужителей. Ложь изрекается небоязненно, а истина скрывается; и обвиняемые осуждаются без суда, а обвинителям верят без исследования.

Почему и я, услышав, что ходят по рукам многие письма, писанные против меня, и что они чернят, опозоривают и винят меня в делах, в рассуждении которых готово у меня оправдание пред судом истины, решился молчать, что и делал. Ибо третий уже год тому, как, поражаемый клеветами, переношу сии удары, наносимые мне обвинениями, и довольствуюсь тем, что Господь – Тайноведец и Свидетель клеветы.

Но поелику вижу, что молчание мое многие приняли уже за подтверждение клевет и подумали, что молчу не из великодушия, а потому, что не могу отверзть уст пред истиною, то по этому самому попытался я написать к вам, умоляя любовь вашу о Христе не вовсе принимать за истинные те клеветы, которые разглашает одна только сторона. Ибо, как написано, закон никого не судит, "аще не слышит от него прежде и разумеет, что творит" (Ин. 7: 51).

Впрочем, благонамеренному судии достаточно одних дел для обнаружения истины. Почему, хотя и молчать буду, вам можно рассмотреть, что делается. Ибо обвиняющие меня в неправославии оказались ныне открыто приложившимися к стороне еретиков; осуждающие меня чужие сочинения оказываются несогласными с собственными своими исповеданиями, какие предлагали мне письменно. Представьте себе привычку людей, отваживающихся на сие: у них заведено всегда принимать сторону сильных, немощных друзей попирать, а тем, которые взяли верх, услуживать. Ибо те, которые написали пресловутые сии письма против Евдоксия и против всех, державшихся той же стороны, и разослали их всех братствам, и засвидетельствовали, что бегают общения с ними как пагубного для душ, а потому не приняли голосов, поданных о низложении их, так как голоса сии были от еретиков, в чем тогда уверяли меня, – теперь, забыв все сие, стали заодно с ними. И им не остается никакой возможности отрицать сие, потому что явно открыли свое намерение, в Анкире с радостию вступив в общение с ними по домам, так как еще не были ими приняты всенародно. Итак, спросите у них: если православен Ва-силид, сообщник Екдикия, то почему, возвращаясь из Дардании, разрушили его жертвенники в стране Гангринов и поставили свои трапезы? Почему и доныне делают нашествия в Амасии и у Зилов и от себя поставляют пресвитеров и диаконов? Ибо если имеют с ними общение как с православными, то для чего делают нашествия как на еретиков? А если признали еретиками, почему не гнушаются общением с ними?

Из всего этого, досточестнейшие братия, и детскому уму не ясно ли видно, что они, имея в виду собственную свою пользу, начинают или клеветать на кого, или поддерживать кого? Поэтому и от меня отделились, не за то прогневавшись, что не ответил я им (ибо это, по словам их, всего более их огорчило), и не потому, что не принял хорепископов, которых, как говорят, присылали они. Впрочем, выдумывающие это дадут ответ Господу. Ибо был прислан один какой-то Евстафий, который передал письма дружине наместника, и он, проведя три дня в городе, когда уже собрался возвратиться домой, поздним вечером, во время моего сна, подходил, сказывают, к моему дому. Но, услышав, что сплю, ушел и на другой день уже не появлялся ко мне, но уехал, таким образом исполнив свое ко мне поручение. И вот вина, за которую терплю обиду, и великодушные люди сии с этим проступком не сравнили прежнюю службу, какой служил я им с любовию, но столько отяготили на мне гнев за эту погрешность, что, где только могли, во всех Церквах по всей Вселенной огласили меня отлученным.

Но в действительности не эта причина раздора. Напротив того, поелику думали тогда, что заслужат одобрение от Евзоия, если станут меня чуждаться, то придумали для меня сии предлоги, чтобы чрез вражду ко мне у них найти себе некоторое предста-тельство. Они теперь охуждают и никейскую веру, и нас называют единосущниками, потому что, по сей вере, Единородный Сын исповедуется единосущным Богу и Отцу не в том смысле, что одна сущность разделилась на две братские сущности, – да не будет сего! не это разумел оный святой и боголюбивый Собор, – но в том смысле, что Сына должно представлять себе тем же, чем и Отец есть по сущности. Ибо так сами они протолковали вам, сказав: "Свет от Света". И это есть то никейское исповедание веры, которое принесли они с Запада и сообщили Тианскому Собору, и им приняты были в общение. Но для подобных изменений в вере своей есть у них мудрое некое правило, потому что словами веры пользуются, как врачи, на время, так и иначе преобразуясь применительно к врачуемой болезни.

Но не мое дело обличать нетвердость сего лжеумствования; вы сами должны разуметь это. "Ибо даст вам Господь разум" (ср.: 2Тим. 2: 7) к познанию, какое учение правое и какое – строптивое и развращенное. Ибо если должно ныне такое, а завтра другое составлять исповедание веры и изменять его, смотря по времени, то ложно утверждает сказавший: "един Господь, едина вера, едино Крещение" (Еф. 4: 5). А если утверждает он справедливо: "Никтоже вас да льстит суетными" сими "словесы" (ср.: Еф. 5: 6).

Ибо клевещут на меня, что делаю нововведение в учении о Духе Святом. Спросите же, что это за нововведение? Мы исповедуем, что сами приняли, а именно: что с Отцем и Сыном поставляется наряду Утешитель, а не причисляется к твари. Ибо уверовали мы в Отца и Сына и Святаго Духа, и крестились во имя Отца и Сына и Святаго Духа, почему Утешителя никогда не отлучаем от единения с Отцем и Сыном. Ибо Духом просвещаемый ум наш простирает взор к Сыну, и в Нем, как в образе, созерцает Отца. Поэтому и имен не выдумываем сами от себя, но именуем Святым Духом и Утешителем и не осмеливаемся отрицать должную Ему славу. Вот наше исповедание во всей его истине! Кто за сие обвиняет нас, тот пусть порицает; кто за это гонит нас, тот пусть гонит. А кто верит клеветам на нас, тот пусть готовится судиться с нами. "Господь близ, ни о чемже" печемся (ср.: Флп. 4: 5–6).

Если кто сочиняет в Сирии, это до меня не касается. Ибо сказано: "от словес бо своих оправдишися и от словес своих осудишися" (Мф. 12: 37). Пусть слова мои судят меня, за чуждые мне погрешности никто да не осуждает меня, и за двадцать лет писанного мною письма да не представляют в доказательство, что и теперь я в общении с написавшим это сочинение. Ибо писал я письмо прежде этого сочинения, будучи мирянином, к мирянину, когда еще и не имели против сего человека никакого подобного подозрения, и писал не о вере, и вовсе не то, что они теперь выставляют в клевете на меня, но одни приветствия, требуемые благоприязненным обращением.

Одинаково убегаю и проклинаю как нечестивых и страждущих Савеллиевым недугом, и защищающих Ариево учение. Если кто того же именует и Отцем и Сыном и Святым Духом и предполагает нечто единое многоименное, одну ипостась, означаемую тремя наименованиями, то я такового поставлю в один ряд с иудеями. А подобно сему, если кто говорит, что Сын по сущности не подобен Отцу, или если кто Духа Святаго низводит в тварь, то и его предаю проклятию и почитаю близким к языческому заблуждению.

Но невозможно мне письмами своими заградить уста обвиняющих меня, а гораздо вероятнее, что они раздражаются моими оправданиями и готовят против меня что-нибудь более важное и тяжкое. Впрочем, нетрудно предохранить вам слух свой. Почему сделайте то, что от вас зависит: сохраните ко мне сердце свое искренним и не предубежденным клеветами и на представленные обвинения потребуйте у меня отзыва. И если найдете у меня истину, не давайте места лжи. А если сознаете, что не имею сил к оправданию, то поверьте тогда обвинителям моим как утверждающим истину. Они бодрствуют, чтобы делать мне зло; от вас этого не требую. Ведя торговую жизнь, из клеветы на меня извлекают они стороннюю только прибыль, а вас прошу сидеть дома, вести себя благоприлично, в безмолвии совершая дело Христово; уклоняться же свиданий с ними, которые делаются с коварною целию развратить слушающих, уклоняться для того, чтобы и ко мне сохранить искреннюю любовь, и веру отцов соблюсти неповрежденною, и, как друзьям истины, оказаться пред Господом достойными похвалы.

Письмо 219 (227). К клиру в Колонии, утешительное

Клир в Колонии, огорченный перенесением кафедры епископа Евфрония из Колонии в Никополь, угрожал жалобою на сие в светском суде. Св. Василий хвалит привязанность сего клира к своему епископу, но советует и в сем наблюдать должную меру, притом доказывает, что перенесение Евфрониевой кафедры полезно как для всей Церкви, так и для самой Колонии, и заключает письмо обещанием подать большее утешение, когда будет иметь возможность прийти к ним сам. (Писано в 375 г).

Что так прекрасно и похвально пред Богом и людьми, как совершенная любовь, которая, как научены мы мудрым учителем, "есть исполнение" всего "закона" (ср.: Рим. 13: 10)? Посему одобряю пламенное ваше расположение к своему пастырю. Ибо для сына, привязанного к отцу, нестерпимо лишиться отца, и для Церкви Христовой несносно удаление пастыря и учителя. Почему в этом превосходном расположении к своему епископу представили вы доказательство прекрасного и доброго произволения. Но и эта ваша доброта, и это усердие к духовному отцу похвальны, пока держатся меры и рассудка, а преступив пределы, не заслуживают уже одобрения. Прекрасное расположение касательно боголюбивейшего брата нашего и сослужителя Евфрония, сделанное теми, кому вверено управление Церквами, по времени необходимо, полезно и для той Церкви, в которую он переведен, и для вас самих, у которых он взят. Не человеческим признавайте сие распоряжение; будьте уверены, что не человеческим разумом, мудрствующим земная, задумано сие, но сделано обязанными иметь попечение о Церквах Божиих, по общению их с Духом; вложите и вы в мысль свою то же желание и старайтесь совершить оное.

Итак, безмолвно и с благодарностью примите сделанное в том убеждении, что не принимающие постановляемого в Церквах избранниками Божиими противятся Божию повелению. Не входите в суд с материю вашею Никопольской Церковью; не ожесточайтесь против тех, которые приняли на себя попечение о душах ваших. Ибо с устройством дел в Никопольской Церкви и ваша часть будет соблюдена, а если коснется ее какое-либо волнение, хотя бы и тысячи охранителей были у вас, вместе с целым истребится и часть. Как живущие при реках, когда видят, что другие вдали от них течение рек преграждают плотинами, заключают из сего, что те, останавливая напор течения, и их самих приводят сим в безопасность; так ныне принявшие на себя бремя попечения о Церквах охранением других приводят вас в безопасность, и вы будете укрыты от всякой тревоги, потому что другие принимают на себя враждебные нападения.

Сверх того, надобно вам подумать и то, что не отринул он вас, а принял только других. Ибо мы не завистливы, и человека, который в состоянии и другим уделить своих дарований, не станем принуждать, чтобы в вас заключил благодать и стеснил ее пределами вашего одного селения. Как тот, кто заграждает источник и не дает выхода воде, так и тот, кто обильному учению препятствует разливаться на большое пространство, не свободны от этой страсти, то есть от зависти. Итак, пусть он приимет на себя попечение о Никополе, а ваше селение будет для него присовокуплением к тамошним заботам. Хотя ему прибавилось труда, однако же попечение о вас нимало не уменьшается.

Меня же весьма опечалило и показалось мне превзошедшим меру сказанное: "Если не получим желаемого, то обратимся к суду и вверим дело людям, для которых ниспровержение Церквей составляет верх желаний". Поэтому не верьте тем, которые, будучи движимы безумным гневом, убеждают вас обратиться к светскому суду; хотя произойдет от сего переворот в деле, однако же тяжесть сего обратится на главы подавших к нему причину. Напротив того, приимите и мой совет, предлагаемый с отеческим сердоболием, и распоряжение боголюбивейших епископов, совершившееся по Божию изволению.

Подождите и меня; если Господь поможет мне, прибыв к вам, подам вам совет в том, о чем нельзя было посоветовать вашему благоговению в письме, и попытаюсь самим делом доставить вам возможное утешение.

Письмо 220 (228). К градоправителям в Колонии

Хвалит внимание их к делам церковным, а на жалобу о перемещении епископской кафедры от них в Никополь отвечает, что Никопольская Церковь, как матерь их, вправе была взять к себе их епископа как собственность свою, впрочем, желает только иметь его общим с ними отцом; объясняет, что такое распоряжение сделано для предохранения Церкви в Армении от козней врагов; наконец, обещает прийти к ним подать большее утешение. (Писано в 375 г).

Получил я письмо вашей честности и возблагодарил Всесвятаго Бога, что, будучи заняты попечением о делах народных, не оставляете без внимания и дела церковные. Напротив того, каждый из вас приложил о них попечение как бы о собственном своем деле, имеющем влияние на жизнь его. И вы писали ко мне, опечаленные разлукою с боголюбивейшим епископом вашим Евфронием, которого не отнял у вас Никополь, но (что мог бы сказать в свое оправдание) взял как собственность; в угождение же ваше скажет голосом, приличным нежной матери, что будет иметь его с вами общим отцом, который тем и другим будет уделять по частям своей благодати, и им не попустив потерпеть чего-либо от нашествия противников, и вас не лишит обычной своей попечительности. Приняв в расчет трудность времени и беспристрастным умом своим вникнув в необходимость распоряжения, извините епископов, избравших сей путь к благоустроению Церквей Господа нашего Иисуса Христа; дайте сами себе совет, какой приличен мужам, имеющим совершенный собственный свой ум, но умеющим охотно принимать и внушения любящих.

Вам, живя на краю Армении, естественно не знать многих движений; а мы, которые поставлены среди самого течения дел и каждый день получаем отовсюду слухи о ниспровергаемых Церквах, находимся в великом беспокойстве, чтобы общий враг, позавидовав долговременному миру, не мог и в ваших местах посеять свои плевелы и чтобы часть Армении не соделалась добычею противников. Теперь же успокойтесь, согласившись, как благопотребный сосуд, иметь его в общем употреблении со своими соседями. Впоследствии же, если Господь даст мне путь к вам, получите совершеннейшее утешение в происшедшем, если только окажется сие для вас нужным.

Письмо 221 (229). К никопольскому причту

Свидетельствует, что сделанные у них распоряжения совершены по внушению Святаго Духа; хвалит благоразумие и мужество епископа Пимения; советует не раздражать жителей Колонии; обещается быть у них. (Писано в 375 г).

Если дело совершено и одним, и другим благоговейным мужем, то сие удостоверяет меня, что оно сделано по внушению Духа. Ибо, когда нет в виду ничего человеческого и святые мужи устремляются к действованию не с целью собственного своего услаждения, но предположив себе что-либо благоугодное Богу, тогда явно, что Господь управляет сердцами их. А где духовные мужи начальствуют при совещаниях, народ же Господень последует им и по единодушному приговору, там усомнится ли кто, что совет составляется в общении с Господом нашим Иисусом Христом, излиявшим Кровь Свою за Церкви? Почему и сами вы прекрасно заключили, что Богом подвигнут был боголюбивейший брат наш и служитель Пимений, который и пришел к нам бла-говременно и напал на этот способ утешения. Не только хвалю его за полезное изобретение, но дивлюсь мужеству духа, что не повел дела вдаль, и как не ослабил ревности в объявлявших свои требования, так не дал противодействующим времени к осторожности и не возбудил нападающих к ухищрениям, но вдруг привел к концу прекрасное предприятие. Да сохранит его Господь по благодати Своей со всем домом его, чтобы Церковь пребыла подобной себе самой при преемнике, равночестном предшественнику, и не дано было места лукавому, который если когда, то ныне огорчен благоустройством Церквей!

А братии в Колонии много и я увещевал чрез письмо, и вы должны более ободрять их расположение, нежели раздражать их, чтобы, не оказав к ним внимания, по незначительности их, таким пренебрежением не довести до упорства; потому что упорные обыкновенно делаются нерассудительными и часто худо распоряжаются собственными своими делами, чтобы огорчить противников. Ныне же, сколько бы кто ни был малозначителен, может доставить случай к произведению великого зла ищущим такого случая. И говорю сие не по догадкам, но из опыта наученный собственными своими бедствиями, каковые да отвратит Бог вашими молитвами!

Пожелайте и мне доброго пути, чтобы, прибыв к вам, мог я порадоваться с вами настоящему пастырю и утешиться в скорби об отшествии нашего общего отца.

Письмо 222 (230). К градоправителям Никополя

Просит их единодушным принятием данного им епископа и совокупным отражением враждебных покушений привести в действие благие распоряжения епископов; изъявляет сильное желание посетить Церковь Никопольскую как митрополию православного учения. (Писано в 375 г).

Распоряжения церковные делаются теми, кому вверено правление церковное, а подтверждаются народом. Почему, что зависело от боголюбивейших епископов, то исполнено; а остальное касается уже до вас, если соблаговолите со всею горячностию держаться данного вам епископа и с силою отражать внешние покушения. Ибо ничто так не посрамит начальников и всех прочих, кто только завидует вашему мирному состоянию, как согласная любовь к данному епископу и непоколебимая стойкость. Это заставит их отчаяться во всяком злом предприятии, если увидят, что ни причт, ни народ не одобряют их замыслов. Посему мысль, какую имеете о благе, сделайте общею для всего города, внушите, что следует, и гражданам, и всем, живущим в области, подкрепляя их благие намерения, чтобы все прославляли искреннюю вашу любовь к Богу.

О если б и сам я сподобился когда-нибудь прийти и посетить Церковь, воспитательницу благочестия, которую чту как митрополию православия, потому что издревле была управляема мужами досточестными и избранными Божиими, согласно с учением держащимися верного слова, достойным преемником которых и ныне избранного и вы признали, и мы согласно утверждаем! Да охраняет вас благодать Божия, разоряющая лукавые совещания врагов и сообщающая душам вашим крепость и силу к охранению благих постановлений!

Письмо 223 (231). К Амфилохию, епископу Иконийскому

Извиняется в том, что редко посылает к нему письма, хотя желал бы вести ежедневную переписку; просит его покровительства письмоподателю Елпидию; извещает о бегстве брата, о кознях врагов, о смятении Церкви в Доаре, изъявляет желание, чтобы св. Амфилохий посетил его; обещает вскоре послать оконченную им книгу о Духе Святом. (Писано в 375 г).

Редко нахожу случай писать к твоему богочестию, и сие немало огорчает меня: это почти то же, как если бы часто мог я видеть тебя и наслаждаться твоею беседою, но делал это редко. Но не имею возможности писать по недостатку отправляющихся к вам отсюда: иначе ничто не препятствовало бы, чтобы письма составляли как бы дневник моей жизни, извещая любовь твою о том, что каждый день со мною происходит. Ибо и мне приносит облегчение совещание с тобою о делах своих, и ты, как знаю, ни о чем так не заботишься, как о делах моих.

Теперь же Елпидий, который спешит к господину своему защититься от клевет, ложно составленных на него некоторыми врагами, выпросил у меня письмо. Чрез него приветствую твое благоговение и представляю тебе сего человека, который достоин твоего покровительства и по справедливости своего дела, и ради меня. И хотя не могу засвидетельствовать о нем ничего другого, но поелику много услужил, взявшись доставить тебе письмо мое, почитай его в числе своих, помни о мне и молись о Церкви.

Знай же, что боголюбивейший брат мой удалился из своей страны, не перенеся беспокойств от людей бесстыдных. Доара же волнуется, потому что тамошние дела приведены в замешательство тучным китом. Мне враги строят козни при Дворе, как говорят знающие это; но рука Господня пока еще со мною. Молись только, чтобы не быть мне наконец оставленным; ибо брат живет в бездействии, а Доара приняла к себе старого погонщика лошаков; более же нет ничего, и наветы врагов наших рассыплет Господь.

Впрочем, твое лицезрение будет для меня избавлением от всех настоящих и ожидаемых огорчений. Посему, если будет тебе когда возможно, соблаговоли посетить меня, пока еще я на земле.

Книга о Духе написана мною и кончена, как сам знаешь; отослать же писанную на бумаге воспрепятствовали находящиеся при мне братия, сказав, что имеют приказание от твоего благородства переписать на пергамине. Почему, чтобы не оказаться поступающим вопреки твоему приказанию, удержался я теперь; пошлю же в скором времени, если только найду человека, способного доставить тебе.

Здравым, благодушествующим, молящимся о нас Господу да будешь дарован ты мне и Церкви Божией человеколюбием Святаго!

Письмо 224 (232). К тому же Амфилохию

Благодарит за письмо и за подарки, присланные к празднику Рождества Христова; изъявляет скорбь свою, что брат принужден спасаться бегством из вверенной ему Церкви; просит св. Амфилохия посетить его; препровождает записку с ответами на некоторые вопросы, предложенные св. Амфилохием. (Писано в 376 г).

Всякий день, в который есть ко мне письмо от твоего богочес-тия, для меня праздник, и самый великий из праздников. А когда при письме есть и символы праздника, как иначе назвать это, если не праздником праздников, как Ветхий Закон имел обычаем именовать субботу суббот? Посему благодарю Господа, узнав, что ты и телом здоров, и при мирном состоянии Церкви совершил воспоминание спасительного домостроительства.

Но меня возмутили некоторые смятения, и не без печали провожу время, потому что боголюбивейший брат мой принужден предаться бегству. Помолись о нем, чтобы дал ему Бог увидеть когда-нибудь Церковь Свою исцеленною от ран, какие нанесены ей еретическими угрызениями.

А меня особенно удостой своим посещением, пока я еще на земле. Соверши дело, для тебя приличное, а для меня весьма желательное.

Но можно подивиться и значению присланного в благословение, потому что ты загадочно пожелал мне крепкой старости и дал знать, что свечами побуждаешь к ночным трудам, а закусками обязываешь напрягать все силы. Ибо не по летам мне грызть, когда зубы давно уже притупились и от времени, и от недугов.

На предложенные вопросы сделаны к записке некоторые ответы, какие мог я сделать и сколько дозволило время.

Письмо 225 (233). К тому же Амфилохию

Ответы на вопросы его. Поелику евномиане приписывали себе уразумение Божией сущности, то доказывает, что ум человеческий и действования его весьма прекрасны и, если человек предается водительству Духа Святаго, возводят его к познанию Божию; впрочем, познание сие ограниченно, каково и должно быть познание существа малого о бесконечном величии. (Писано в 376 г).

И сам знаю об этом по слухам, и известно мне устройство людей. Поэтому что же скажем на сие? То, что ум есть нечто прекрасное и в нем имеем то, что делает нас созданными по образу Творца; что деятельность ума есть также нечто прекрасное и что ум находится в непрестанном движении, часто представляет несуществующее как существующее и что стремится прямо к истине. Но поелику, по мнению, принятому у нас, уверовавших в Бога, в уме две бывают силы: и сила лукавая, бесовская, которая влечет нас к собственно бесовскому отступничеству, и сила Божественная, благая, которая возводит нас к Божию подобию, то ум, когда пребывает сам в себе, тогда усматривает малое и себе самому соразмерное; а когда, оставив в бездействии свой собственный рассудок, предается обманщикам, тогда вдается в странные представления, тогда и дерево почитает не деревом, а Богом, и золото признает не имуществом, а предметом поклонения. Если же приникнет в Божественную часть и приимет в себя благодатные дары Духа, то делается тогда способным постигать Божественное, в какой мере возможно сие природе его. Поэтому есть как бы три состояния жизни, и равночисленны им действования ума нашего. Ибо или лукавы наши начинания, лукавы и движения ума нашего, каковы, например, прелюбодеяния, татьбы, идолослужения, клеветы, ссоры, гнев, происки, надмения и все, что апостол Павел причислил к делам плотским (см.: Гал 5: 19–21); или действование души бывает чем-то средним, не имеет в себе ничего достойного ни осуждения, ни похвалы, каково, например, обучение искусствам ремесленным, которые называем средними, потому что оные сами по себе не клонятся ни к добродетели, ни к пороку. Ибо что за порок в искусстве править кораблем или в искусстве врачебном? Впрочем, искусства сии сами по себе и не добродетели, но по произволению пользующихся ими склоняются на ту или другую из противоположных сторон. Ум же, приобщившийся Божеству Духа, бывает уже тайнозрителем великих видений и видит Божественные доброты, впрочем, столько, сколько дает благодать и сколько может принять устройство его.

Почему, оставив оные диалектические вопросы, пусть не лукаво, а благоговейно исследуют истину. Дано нам судилище ума для уразумения истины. Но есть неточная истина – Бог наш. Почему уму первоначально должно познать Бога нашего, познать же столько, сколько беспредельное величие может быть познано существом самым малым. Ибо если глаза определены на познание видимого, то из сего не следует, что все видимое подведено под зрение. Небесный свод не в одно мгновение обозревается, но по видимости объемлем его взором, в самом же деле многое (чтобы не сказать все) остается нам неизвестным, например: природа звезд, их величина, расстояния, движения, соединения, отклонения, прочие положения, самая сущность тверди, толщина ее от вогнутой окружности до выпуклой поверхности. Впрочем, по причине сего неизвестного не скажем, что небо невидимо. Напротив того, оно видимо по причине того ограниченного познания, какое о нем имеем. То же должно сказать и о Боге. Если ум поврежден бесами, то обратится к идолопоклонству или другому какому роду нечестия. А если предался вспомоществованию Духа, то разумеет истину и познает Бога. Познает же, как сказал Апостол, "отчасти", а в жизни будущей совершеннее. "Егда же приидет совершенное, тогда, еже отчасти, упразднится" (1Кор. 13: 10). Почему судилище ума прекрасно, дано для полезной цели – для познания Бога; впрочем, деятельность его простирается до такой меры, сколько сие вместимо уму.

Письмо 226 (234). К тому же Амфилохию

Ответ на вопрос его. Разрешает ухищренный вопрос аномеев: чему поклоняешься – тому ли, что знаешь, или тому, чего не знаешь? (Писано в 376 г).

То ли чувствуешь, что знаешь, или то, чего не знаешь? Если ответим: что знаем, тому и поклоняемся, у них готов иной вопрос: какая сущность поклоняемого? Если же признаемся, что не знаем сущности, снова, обращаясь к нам, говорят: следовательно, поклоняетесь тому, чего не знаете. А мы говорим: слово "знать" многозначительно. Ибо утверждаем, что знаем Божие величие, Божию силу, премудрость, благость и Промысл, с каким печется о нас Бог, и правосудие Его, но не самую сущность. Поэтому вопрос ухищрен. Ибо кто утверждает, что не знает сущности, тот еще не признается, что не знает Бога, потому что понятие о Боге составляется у нас из многого, нами исчисленного.

Но говорят: "Бог прост, и все, что исчислил ты в Нем как познаваемое, принадлежит к сущности". Но это – лжеумствование, в котором тысяча несообразностей. Перечислено нами многое: ужели же все это – имена одной сущности? и равносильны между собою в Боге: страшное Его величие и человеколюбие, правосудие и творческая сила, предведение и возмездие, величие и промыслительность? Или, что ни скажем из этого, изобразим сущность? Ибо если это утверждают они, то пусть не спрашивают, знаем ли сущность Божию, а пусть предлагают вопросы, знаем ли, что Бог страшен, или правосуден, или человеколюбив? Мы признаем, что знаем это. А если сущностию называют что другое, то да не вводят нас в обман понятием простоты, ибо сами признали, что сущность есть и то, и другое, и каждое из исчисленного. Но действования многоразличны, а сущность проста. Мы уже утверждаем, что познаем Бога нашего по действованиям, но не даем обещания приблизиться к самой сущности. Ибо хотя действования Его и до нас нисходят, однако же сущность Его остается неприступною.

Но говорят: "Если не знаешь сущности, то не знаешь и Бога". Скажи же наоборот: "Если утверждаешь, что знаешь сущность, то не познал ты Самого Бога". Ибо укушенный бешеным животным, видя в сосуде пса, видит не больше здоровых. Напротив того, жалок тем, что думает видеть, чего вовсе не видит. Поэтому не дивись его обещанию, но признай жалким его безумие. Итак, признавай за шутку эти слова: "Если не знаешь сущности Божией, то чествуешь, чего не знаешь".

А я знаю, что Бог есть. Но что такое есть сущность Его, поставляю сие выше разумения. Поэтому как спасаюсь? Чрез веру. А вера довольствуется знанием, "яко есть" Бог (а не что такое Он есть) "и взыскающим Его мздовоздаятель бывает" (Евр. 11: 6). Следовательно, сознание непостижимости Божией есть познание Божией сущности, и поклоняемся постигнутому не в том отношении, какая это сущность, но в том, что есть сия сущность.

Пусть и им будет предложен такой вопрос: "Бога никтоже виде нигдеже: Единородный Сын, сый в лоне Отчи, Той исповеда" (Ин. 1: 18). Что же исповедал об Отце Единородный? Сущность Его или силу? то сколько исповедал нам, столько и знаем. Если сущность, то укажи, где сказал Он, что нерожденность есть сущность Отца? Когда поклонился Авраам? Не тогда ли, как был призван? Где же засвидетельствовано в Писании, что он постиг при сем Бога? Когда поклонились Ему ученики? Не тогда ли, как увидели, что тварь покорена Ему? Ибо из того, что море и ветры повиновались Ему, познали Его Божество. Итак, вследствие действований – знание, а вследствие знания – поклонение. Веруешь ли "яко могу сие сотворити? Верую, Господи, и поклонися Ему" (ср.: Мф. 9: 28; Ин. 9: 35: 38). Поклонение следует за верою, а вера укрепляется силою. Если же говоришь, что верующий знает то, в чем верует, в том и познает, или обратно: в чем познает, в том и верует. Познаем же Бога по Его могуществу. Почему веруем в познанного и поклоняемся Тому, в Кого уверовали.

Письмо 227 (235). К тому же Амфилохию

Ответ на вопрос его. На вопрос: что прежде – познание или вера? – ответствует, что в науках прежде вера, а в религии христианской прежде познание. В разрешение же лжеумствования евномиан, что знающий Бога знает и сущность Божию, замечает, что наше знание бывает различно, и познаваемые предметы познаются нами в различных отношениях. (Писано в 376 г).

Что прежде – знание или вера? А мы утверждаем, что вообще в науках вера предшествует знанию, в рассуждении же нашего учения если кто скажет, что веру предваряет знание, то не спорим в этом, разумея, впрочем, знание, соразмерное человеческому разумению. Ибо в науке должно прежде поверить, что буква называется "азом", и, изучив начертание и произношение, потом уж получить точное разумение, какую силу имеет буква. А в вере в Бога предшествует понятие, именно понятие, что Бог есть, и оное собираем из рассматривания тварей. Ибо познаем премудрость и могущество, и благость, и вообще "невидимая Его" (ср.: Рим. 1: 20), уразумевая от создания мира. Так признаем Его и Владыкою своим. Поелику Бог есть Творец мира, а мы часть мира, то следует, что Бог и наш Творец. А за сим знанием следует вера, за таковою же верою – поклонение.

Теперь же поелику слово "знание" многозначительно, то забавляющиеся над людьми простыми и хвастающиеся странностями, подобно тем, которые на зрелищах в глазах у всех скрадывают шарики, в вопросе охватывают все вообще. Так как слово "знание" простирается на многое и познаваемым бывает иное относительно к числу, иное к величине, иное к силе, иное к образу бытия, иное ко времени происхождения, иное же относительно к сущности, то они, объемля в вопросе все, как скоро получат от нас признание, что знаем, требуют у нас знания сущности. А если видят, что колеблемся отвечать утвердительно, то укоряют нас в нечестии. Но мы признаемся, что знаем познаваемое в Боге, знаем же еще и такое нечто, что избегает нашего разумения. Если спросишь меня, знаю ли, что такое песок, я отвечу, что знаю, то с твоей стороны будет явною притязательностию, если тотчас потребуешь сказать и о числе песчинок, потому что первый твой вопрос относился к виду песчинок, а последнее требование обращено к числу песчинок. Здесь то же лжемудрствование, как если сказать: "Знаешь ты Тимофея? Если Тимофея знаешь, то знаешь поэтому и его естество; но ты признался, что Тимофея знаешь, следственно, дай нам понятие о его естестве". А я и знаю Тимофея, и не знаю его; впрочем, не в одном и том же отношении, и не по тому же самому, ибо не в том отношении не знаю, в каком и знаю; но в одном отношении знаю, а в другом не знаю: знаю относительно к чертам лица и к прочим отличительным свойствам его, но не знаю относительно к сущности. Так и себя самого в том же разуме и знаю, и не знаю. Знаю себя, кто я таков, и не знаю себя, поелику не познаю сущности своей.

Пусть объяснят нам, почему Павел сказал, что ныне "от части бо разумеваем" (1Кор. 13: 9)? Ужели сущность Божию познаем мы отчасти, то есть познаем как бы части сущности Божией? Но это ни с чем не сообразно, потому что Бог частей не имеет. Или познаем всецелую сущность? Итак, почему же, "егда приидет совершенное... еже от части, упразднится" (ср.: 1Кор. 13: 10)? В чем же обвиняются идолопоклонники? Не в том ли, что "разумевше Бога, не яко Бога прославиша" (Рим. 1: 21)? За что несмысленные галаты укоряются Павлом, который говорит: "Ныне же, познаете Бога, паче же познани бывше от Бога, како возвращаетеся паки на немощныя и худыя стихии" (Гал. 4: 9)? Почему был "ведом во Иудеи Бог" (Пс. 75: 2)? Потому ли, что в Иудее познана сущность, что она такое? Сказано: "Позна вол стяжавшаго и" (Ис. 1: 3). По-вашему, это значит, что вол познал сущность господина своего. "И осел ясли господина своего" (Ис. 1: 3); следовательно, и осел познал сущность яслей. "Израиль же", – сказано, – "Мене не позна" (Ис. 1: 3). По-вашему, Израиль обвиняется в том, что не познал сущности Божией, что она такое? Сказано: "Пролий гнев Твой на языки незнающия Тебе" (Пс. 78: 6), то есть не постигшие сущности Твоей. Но знание, как сказали мы, многоразлично. Ибо оно есть и познание Творца нашего, и разумение чудес Его, и соблюдение заповедей, и приближение к Нему. Они же, отвергнув все это, приводят знание к одному значению: к умозрению о самой сущности Божией. Сказано: "Да положиши прямо свидению... отонудуже познан буду тебе тамо" (ср.: Исх. 30: 36). Ужели: "познан буду" значит – явлю сущность Мою? "Позна Господь сущия Своя" (2Тим. 2: 19). Ужели поэтому сущность Своих познал, а сущности непокорных не знает? "Позна Адам жену свою" (ср.: Быт. 4: 1); ужели познал сущность ее? И о Ревекке сказано: "дева бе, муж не позна ея" (Быт. 24: 16); и: "како будет сие, идеже мужа не знаю" (Лк. 1: 34)? Ужели никто не знал сущности Ревекки? Ужели и Мария говорит: Я не уразумела сущности ни одного мужа? Или словом "позна" Писанию обычно именовать супружеские объятия? И Бог будет познан с очистилища; это значит, явится священнослужащим. "И позна Господь сущия Своя" (2Тим. 2: 19), то есть за добрые дела принял их в общение с Собою.

Письмо 228 (236). К тому же Амфилохию

Ответствует на вопросы: в каком смысле говорится, что Христос не знает дня и часа кончины мира; какую силу имеет пророчество Иеремии об Иехонии; почему не все употребляется нами в пищу, о чем спрашивали енкратиты: о судьбе, о том, что значит в Крещении изникновение из воды; о правописании слова "φάγος"; о разности значения слов: "сущность" и "ипостась"; о том, кем управляются безразличные дела человеческие. (Писано в 376 г).

Евангельское изречение, что Господь наш Иисус Христос не знает о дне и часе скончания мира, которое многими уже исследовано, особенно часто указывается аномеями к уничижению славы Единородного, в доказательство неподобия по сущности и унижения по достоинству, – потому что кто не знает всего, тот не может иметь того же естества и быть представляем в едином подобии с Тем, Кто силою Своего предведения и прозрения в будущее объемлет в Себе ведение всяческих, – это изречение предложено теперь мне твоим благоразумием как новое. Итак, что в детстве слышал от отца и по любви к прекрасному принял без дальнего исследования, то могу сказать, хотя это не переможет бесстыдства христоборцев (да и какое слово оказалось бы сильнее их запальчивости?), однако же послужит, может быть, достаточным удостоверением для любящих Господа и в вере почерпнувших такие понятия, которые крепче доказательств разума. Слово "никто", по-видимому, выражает нечто общее, так что ни одно лицо не исключается сим речением. Но не так оно употребляется в Писании, как заметили мы в изречении: "никтоже благ, токмо един Бог" (Мк. 10: 18). Ибо Сын говорит сие, не исключая тем Себя из естества Благаго. Но поелику Отец есть первое благо, то уверены мы, что в слове "никтоже", подразумевается слово "первый". Подобно изречение: "никтоже знает Сына, токмо Отец" (Мф. 11: 27). Ибо здесь не обвиняет Духа в неведении, но свидетельствует, что в Отце в первом есть ведение Его естества. Так, думаю, и сие: "никтоже весть" (Мф. 24: 36) сказано потому, что Господь первое ведение настоящего и будущего приписывает Отцу и во всем указывает на первую причину. Иначе каким образом изречение сие или соответствует прочим свидетельствам Писания, или может быть соглашено с общими нашими понятиями, когда веруем, что Единородный "есть образ Бога невидимаго" (2Кор. 4: 4), образ же не телесного очертания, но самого Божества и величий, представляемых принадлежащими Божией сущности, образ силы, образ премудрости, поколику Христос именуется "Божиею силою и Божиею премудростию" (ср.: 1Кор. 1: 24)? Без сомнения же, ведение есть часть премудрости, и Сын не изображает в Себе всей премудрости, если недостает Ему чего-нибудь. Да и как Отец Тому, "Имже и веки сотвори" (Евр. 1: 2), не показал малейшей части веков, оного дня и часа? Или каким образом Творцу всяческих недостает ведения малейшей части сотворенного Им? Как не знает самой кончины Тот, Кто говорит, что пред приближением кончины явятся такие и такие знамения на небе и по местам на земле? Когда говорит: "не тогда кончина" (ср.: Мф. 24: 6), не как сомневающийся, но как знающий определяет время. Притом, если вникать благомысленно, то Господь многое говорит людям от Своего человечества, например: "даждь Ми пити" (Ин. 4: 7) – слова Господа, выражающие телесную потребность. Впрочем, просящий был не плоть одушевленная, но Божество, приявшее одушевленную плоть. Так и теперь, кто приписывает неведение Приявшему все на Себя по домостроительству и Преуспевающему "премудростию... и благодатию у Бога и человек" (Лк. 2: 52), тот не уклонится от благочестивого разумения.

Предоставляю же трудолюбию твоему объяснить евангельские изречения и сравнить между собою сказанное у Матфея и у Марка. Ибо они одни, по-видимому, согласны между собою в этом месте. У Матфея читается так: "О дни же том и часе никтоже весть, ни Ангели небеснии, токмо Отец Мой един" (Мф. 24: 36), а у Марка так: "О дни же том или о часе никтоже весть, ни Ангели, иже суть на небесех, ни Сын, токмо Отец" (Мк. 13: 32). Что же в них достойно замечания? То, что Матфей ничего не сказал о неведении Сына, по-видимому же, согласен с Марком в понятии, так как говорит: "токмо Отец един". А я рассуждаю, что слово един сказано в отличие от Ангелов. Сын же в отношении к неведению не включается в одно понятие со Своими рабами, ибо не лжив Сказавший: "Вся, елика имать Отец, Моя суть" (Ин. 16: 15). Единым же из того, что имеет Отец, есть ведение оного дня и часа. Итак, Господь в изречении у Матфея, умолчав о Лице Своем, так как в рассуждении Его нет сомнения, сказал, что не знают Ангелы, знает же один Отец, подразумевая в умолчанном, что ведение Отца есть и Его ведение, потому что в других местах сказал: "якоже знает Мя Отец, и Аз знаю Отца" (Ин. 10: 15). А если Отец знает всецелого Сына и всецело, так что познал и всю сокровенную в Нем премудрость, то и Сыном познается в равной мере, то есть со всею, какая в Нем есть, премудростию и с предведением будущего. Так думаю прояснить себе сказанное у Матфея: "токмо Отец един". А сказанное у Марка, поелику, по-видимому, явным образом и Сыну не приписывает ведения, разумею так: "никтоже весть", ни Ангелы Божии, да и Сын не знал бы, если бы не знал Отец, то есть начало ведения в Сыне – от Отца. И сие толкование нимало не принужденно для богомыслящего слушателя, потому что не прилагается слово "един", как у Матфея. Итак, смысл сказанного у Марка таков: "о дни же том или о часе никтоже весть", ни Ангелы Божии, не знал бы и Сын, если б не знал Отец, потому что от Отца дано Ему ведение. Весьма же благочестиво и благочестно сказать о Сыне, что Кому Единосущен, от Того имеет и ведение и все, по чему умопредставляем Его во всякой премудрости и славе, подобающей Божеству Его.

А что сказано об Иехонии, о котором пророк Иеремия говорит, что он изгнан из земли Иудейской, а именно: "Обезчестися Иехониа, аки сосуд непотребен, яко отриновен бысть той и семя его, и не востанет от семени его муж, седяй на престоле Давидове, и власть имеяй во Иудее" (ср.: Иер. 22: 28: 30), то слово сие просто и ясно. Ибо, по истреблении Иерусалима Навуходоносором царство рушилось и не было уже по-прежнему наследственного преемства верховной власти. Но в то время потомки Давидовы, лишенные власти, жили в пленении. Возвратившиеся же из плена Салафиил и Зоровавель были начальниками народного более правления, а верховная власть перешла уже к священникам, потому что род священнический и царский смешались между собою. Посему Господь есть и Царь и Первосвященник "в тех, яже к Богу" (Евр. 2: 17). И хотя царский род до пришествия Христова не прекращался, однако же семя Иехонии уже не восседало на престоле Давидовом, потому что престолом именуется царское достоинство. Без сомнения же, помнишь по истории, что у Давида были в подданстве вся Иудея, страны идумейская и моавитская, части Сирии и соседственные, и отдаленные до самой Месопотамии, а с другой стороны все до реки египетской. Итак, если никто из бывших после сего властителей не является в таком достоинстве, то почему же не истинно слово Пророка, что не будет "ктому седяй на престоле Давидовом от семени Иехонии"? Ибо видно, что никто из потомков его не имел такого достоинства. Впрочем, колено Иудово не пресекалось, пока не пришел Тот, "Емуже отложено" (Быт. 49:10): и Он Сам не воссел на чувственном престоле, потому что царство иудейское перешло во власть к Ироду, сыну Антипатра Аскалонитянина, и к детям его, которые разделили Иудею на четыре владения, когда областным правителем был Пилат, а держава всего Римского царства принадлежала Тиверию. Но престолом Давидовым, на котором воссел Господь, Пророк называет царство неистребимое. Ибо "Той есть чаяние языков" (ср.: Быт. 49: 10), а не самой малой части во Вселенной. Сказано: "будет... Корень Иессеов, и Востаяй владети языки, на Того языцы уповати будут" (Ис. 11: 10). "Положих Тя в завет рода, во свет языков" (ср.: Ис. 42: 6); и "положу, – сказано, – в век века семя Его, яко дние неба" (ср.: Пс. 88: 30). Таким образом, Бог, хотя не принял иудейского скиптра, пребыл и Священником, и Царем всей земли; и утвердилось благословение, данное Иакову: "и благословятся о семени его вся племена земная" (ср.: Быт. 22: 18), и все народы будут ублажать Христа.

Остроумным же енкратитам на достойный уважения вопрос их: для чего и мы не все едим? – пусть будет сказано, что гнушаемся и своими извержениями. Относительно к достоинству и мяса для нас "зелие травное" (Быт. 9: 3); относительно же к различию полезного, как в овощах отделяем вредное от пригодного, так и в мясах отличаем вредное от здорового. Ибо и цикута есть зелие травное, и мясо ястреба [62] есть также мясо; однако же никто, имея ум, не станет есть белены и не коснется мяса собаки без большой и крайней нужды, – а кто ест, тот не нарушил закона [63].

Утверждающим же, что делами человеческими управляет судьба, не требуй у меня и ответа, но сам рази их собственными стрелами красноречия; потому что эта задача для меня длинна по теперешней моей немощи.

Не знаю, почему тебе пришло на мысль спрашивать о выхождении из воды в Крещении, если согласен на то, что погружение в воду служит образом трех дней. Невозможно три раза быть по-гружену в воду, не изникая столько же раз из воды.

В слове "φάγος" острое ударение ставим на предпоследнем слоге.

И сущность, и ипостась имеют между собою такое же различие, какое есть между общим и отдельно взятым, например, между живым существом и таким-то человеком. Поэтому исповедуем в Божестве одну сущность и понятия о бытии не определяем различно; а ипостась исповедуем в особенности, чтобы мысль об Отце и Сыне и Святом Духе была у нас неслитною и ясною. Ибо если не представляем отличительных признаков каждого Лица, а именно: Отцовства, Сыновства и Святыни, исповедуем же Бога под общим понятием существа, то невозможно нам здраво изложить учение веры. Посему, прилагая к общему отличительное, надобно исповедовать веру так: Божество есть общее, Отцовство – особенное. Сочетавая же сие, надобно говорить: "веруй в Бога Отца". И опять подобно сему должно поступать при исповедании Сына, сочетавая с общим особенное, и говорить: "веруй в Бога Сына". А подобным образом и о Духе Святом, сочетавая предложение по тому же образцу, должно говорить: "верую и в Бога Духа Святаго", совокупно и единство соблюсти в исповедании единого Божества [64], и исповедать особенность Лиц различением свойств, присвояемых каждому Лицу. А утверждающие, что сущность и ипостась одно и то же, принуждены исповедовать только разные Лица и, уклоняясь от выражения "Три Ипостаси", не избегают погрешности Савеллия, который и сам во многих местах, сливая понятие, усиливается разделить Лица, говоря, что та же ипостась преобразуется по встречающейся каждый раз нужде.

А на вопрос твой: как среднее и превосходящее относительно нас распределяется [65], по слепому ли какому случаю или по праведному Божию Промыслу? – отвечаю следующее: здравие и болезнь, богатство и бедность, слава и бесчестие, поелику обладающих ими не делают добрыми, по природе своей не суть блага; поелику же доставляют жизни нашей некоторое удобство, то прежде поименованные из них предпочтительнее противоположных им, и им приписывается некоторое достоинство. И оные даются иным от Бога в распоряжение, как Аврааму, Иову и другим подобным. А для худых служит это побуждением исправиться в нравах, чтобы тот, кто и по толиком благоволительном Божием внимании пребывает в неправде, беспрекословно признал себя повинным осуждению. Впрочем, праведник не прилепляется к богатству, когда оно есть, и не ищет его, когда нет, потому что он не потребитель, а распорядитель данного. Никто же из умных людей не берет на себя труда делить чужое, разве будет иметь в виду людскую славу, потому что дивятся и соревнуют имеющим какую-либо власть. Болезнь же праведники принимают за подвиг, ожидая великих венцов за терпение. Но приписывать управление сим кому другому, кроме Бога, не только ни с чем не сообразно, но и нечестиво.

Примечание

62. В издании 1911 г.: "мясо грифа (ягнятника)". См. "Книгу Правил..." – Ред.

63. Настоящий абзац см.: Из другого канонического послания к тому же. Правило 86 / Книга Правил... С. 340. – Ред.

64. В издании 1911 г.: "чтобы и совершенно соблюсти единственно исповеданием Божества". – Ред.

65. В издании 1911 г.: "как устрояется, что в жизни нашей бывает среднего и безразличного". – Ред.

Письмо 229 (237). К Евсевию, епископу Самосатскому

Объясняет, почему не отправлены к Евсевию изготовленные к нему письма; извещает о прибытии в Кесарию наместника Димосфена и о притеснениях его православными, а именно, что он, собрав Собор в Галатии, низложил Ипсия и на место его поставил Екдикия; Григория Нисского по жалобе незначительного человека велел взять и привести к себе под стражей, кесарийских священнослужителей причислил к городской думе, так же поступил с православными в Севастии; созвал еще Собор в Ниссу из галатян и понтийцев, вместе с Евстафием замышляет дать в Никополь своего епископа, чему, однако ж, никопольцы противятся, носится же слух о новом Соборе, на который хотят пригласить и св. Василия, чтобы или привлечь на свою сторону, или низложить; заключает письмо намеком на то, что крайне болен. (Писано в 376 г).

Готовил я письмо к твоему благочестию с наместником фракийским, и когда один из смотрителей казнохранилища в Филипполе отправлялся от нас во Фракию, написал другие письма и просил его взять их с собою, когда поедет. Но наместник письма моего не получил, ибо во время объезда моего по епархии, прибыв в город вечером, рано утром поехал он далее, так что экономы церковные и не знали о его приезде, и потому письмо осталось у меня. А смотритель, может быть, по какому невольному для него обстоятельству, уехал и писем не взяв, и со мной не повидавшись. Никого же другого найти я не мог, потому оставался в горести, что нет возможности ни послать, ни получить письмо от твоего богочестия. Между тем желалось бы, если бы только это было для меня возможно, извещать тебя о всем, что ни случается со мною каждый день. Так много у меня дел и так они необычайны, что нужно бы вести ежедневную историю, которую (да будет тебе известно) и составил бы я, если бы непрерывность событий не отвлекла мыслей моих от сего намерения.

Прибыл к нам наместник – это первое и величайшее из наших зол. Не знаю, еретик ли он по образу мыслей (а думаю, что не знает никакого усердия к таким делам и не занимается ими; потому что, как вижу, день и ночь душою и телом предан он другим занятиям), но по крайней мере он любитель еретиков, и столько же их любит, сколько нас ненавидит. Среди зимы собрал в Галатии сонмище людей безбожных и низложил Ипсия, а на место его поставил Екдикия. Велел привести брата моего по жалобе одного человека, и притом ничего не значащего; потом, занявшись несколько в воинском стане, опять возвратился к нам, дыша яростию и убийством, и одним словом своим всех священнослужителей Кесарийской Церкви причислил к городской думе. А в Севастии несколько дней делал заседание, занимаясь разбором граждан, и тех, которые в общении с нами, наименовал членами думы и осудил на исправление общественных должностей, а приверженцев Евстафия отличил самыми высокими почестями. Велел еще галатянам и понтийцам собраться на Собор в Ниссу. Они послушались и послали к Церквам одного человека, о котором не хотелось бы и говорить, кто он таков; но твое благоразумие может угадать, каков должен быть услуживающий подобным человеческим преднамерениям. И теперь, когда пишу сие, это самое сонмище отправилось в Севастию, чтобы соединиться с Евстафием и привести в расстройство дела никопольские, потому что блаженный Феодот почил. И никопольцы до сего времени мужественно и твердо отражали первые нападения наместника. Ибо пытались убедить их, чтобы приняли к себе Евстафия и от него получили епископа. Когда же увидел, что не сдаются добровольно, покушается теперь насильственною рукою поставить своего епископа. Носится же слух об ожидаемом Соборе, на котором намереваются, пригласив меня, или сделать своим сообщником, или поступить со мною по своему обычаю. Таковы дела церковные. А каково мое телесное состояние, думаю, что лучше молчать, нежели писать о сем, потому что, сказав правду, опечалю, а лгать не могу.

Письмо 230 (238). К никопольским пресвитерам

Поелику Шронтон, епископ Никопольской Церкви, возведен арианами на епископство и увлек с собою в ересь нескольких из никопольского причта, то св. Василий утешает никопольских пресвитеров и доказывает им, что если отпали от них некоторые и отняты у них храмы, то сие не должно сокрушать их, а, напротив того, ожидает их тем большая награда от Бога, чем большим подвергнутся испытаниям. (Писано в 376 г).

Я получил письма от вашего благоговения и не мог узнать из них ничего нового, кроме уже известного. Ибо по всей окрестности распространилась молва, извещающая о позоре подвергшегося у вас падению, как он из желания пустой славы навлек на себя самое постыдное бесславие и из самолюбия лишил себя наград, обещанных вере, а той жалкой славы, желая которой продал себя нечестию, не получил по справедливой ненависти боящихся Господа. Но он в теперешнем предприятии представил самое ясное свидетельство о всей своей жизни, а именно, что никогда не жил надеждою обетовании, данных нам от Господа, если же и показывал ревность в рассуждении чего-либо человеческого или речений веры и личины благочестия, то все сие делал для обмана встречающихся с ним.

Но вас чем тревожит сие происшествие? Чем хуже себя сделались вы от этого? Не стало одного в вашем обществе. Но если бы оставил вас и еще один или другой, то сами они были бы жалки как отпадшие, но вы по благодати Божией составляете целое тело. Ибо ставшее негодным отделилось, но оставшееся – не повреждено. Вас печалит, что извергнуты вы из ограды стен, но вы водворитесь в крове Бога Небеснаго, и с вами Ангел блюститель Церкви. Почему они каждый день, возлегая в пустых домах, уготовляют себе тяжкое осуждение за рассеяние народа. А ежели и есть в этом нечто огорчительное, то уповаю на Господа, что сие для вас кончится не пустым чем-нибудь, потому, чем большим подвергаетесь испытаниям, тем многоценнейшей ожидайте награды от Праведного Судии. Итак, не огорчайтесь настоящим и не ослабевайте в надежде. "Еще бо мало елико, елико, приидет" к вам Заступник ваш "и не укоснит" (ср.: Евр. 10: 37).

Письмо 231 (239). К Евсевию, епископу Самосатскому

Просит его молиться об избавлении Церкви от людей негодных, каковы Анисий и Екдикий, изгнавшие из Ниссы Григория, брата Василиева, и поставившие на место его какого-то раба, также и в Доаре рукоположившие епископом в угождение какой-то женщине беглого раба; упоминает о Фронтоне, которого ариане поставили епископом в Никополь; касательно сношения с западными просит наставления, как писать к ним с отправляющимися туда Дорофеем и Санктиссимом; сомневается, чтобы сношения сии имели пользу, по причине гордости западных епископов. (Писано в 376 г).

Господь и ныне дал мне возможность приветствовать твое преподобие с возлюбленнейшим и благоговейнейшим братом нашим сопресвитером Антиохом и как тебя просить о совершении обычного, то есть молиться о нас, так и себе доставить некоторое утешение в долговременной разлуке беседою чрез письма. Прошу же в молитвах своих прежде и паче всего испросить нам у Господа избавления от безрассудных и лукавых людей, которые до того возобладали народом, что дела наши не иное что изображают собою ныне, как пленение иудейское. Ибо чем в большее изнеможение приходят Церкви, тем более усиливается человеческое любоначалие. Имя епископское дается ныне людям развращенным, подлым, рабам, потому что никто из рабов Божиих не решается искать себе епископства, ищут же люди отчаянные, каковы и ныне присланные Анисием, воспитанником Евиппия, и Екдикием Парнасским, которого поставивший над Церквами приуготовил тем себе худое напутствие к будущей жизни. Они-то изгнали теперь брата моего из Ниссы и на место его поставили человека, лучше же сказать, невольника, купленного за несколько оволов, но в растлении веры соперничествующего с поставившими его. А в селение Доару, к поношению жалкого имени епископского, послали человека гибельного, служителя сирот, бежавшего от своих господ, и сделали сие в угождение безбожной женщине, которая прежде, как хотела, располагала Георгием, а теперь его сделала преемником Георгиевым. Кто же, как должно, оплачет дела никопольские? Разумею дело жалкого Фронтона, который сперва носил личину защитника истины, а напоследок постыдно изменил вере и себе самому, в награду за измену получив бесчестное имя. Ибо хотя, как сам думает, принял от них сан епископства, однако же, по Божией благодати, внушил к себе общее омерзение в целой Армении. Впрочем, ничего не остается, на что и сами они не отважились бы и в чем не имели бы достойных себе поспешников. О прочих же делах сирийских лучше меня знает и перескажет брат Антиох.

Об известиях с Запада сам ты узнал еще прежде, как пересказал обо всем брат Дорофей. Какие надобно дать ему письма при отправлении? Ибо, может быть, будет он сопутником доброму Санктиссиму, у которого много ревности и который путешествует по Востоку и у каждого из людей значительных собирает подписи и письма. Итак, что должно написать с ними и как согласиться с теми, которые пишут, – сам недоумеваю. Если найдешь вскорости отправляющихся к нам, соблаговоли уведомить меня об этом. Ибо мне приходит на мысль сказать словами Диомида: "Лучше тебе не просить, потому что, говорят, он человек надменный". Ибо действительно, люди надменного нрава, когда им угождают, делаются еще большими презрителями. Если умилосердится над нами Господь, то чего еще нам желать сверх этого? А если пребудет на нас гнев Божий, какая будет нам помощь от западной гордости? Они не знают дела, как оно есть, и не хотят его узнать, но, предубежденные ложными подозрениями, то же теперь делают, что прежде делали касательно Маркелла, вступив с объявляющими им истину в споры, а ересь подтвердив своим согласием. Сам я желал бы не в виде общего послания написать к их верховному и не о делах церковных, кроме одного разве намека, что не знают они, как по правде идут у нас дела, и не берутся за тот путь, которым можно это узнать, но вообще о том, что не должно нападать на людей, угнетенных искушениями, и признавать достоинством гордость – этот грех, который и один может сделать нас врагами Богу.

Письмо 232 (240). К никопольским пресвитерам

Увещевает их в гонении, утешает надеждою на помощь Божию; советует не верить притворному православию Шронтона и уверяет, что сам как его не признает епископом, так не примет никого из рукоположенных им. (Писано в 376 г).

Хорошо вы сделали, что написали ко мне и прислали письмо с таким человеком, который бы мог и без писем как доставить мне достаточное утешение в беспокойствах, так и сообщить подробное сведение о делах. Ибо много было такого, что желательно мне было узнать от человека, знающего самым обстоятельным образом, потому что слухи доходят до нас непрямо; и обо всем этом основательно и с толком пересказал мне возлюбленнейший и досточестнейший брат наш, сопресвитер Феодосии. Итак, чем сам себя успокаиваю, то же пишу и к вашему благоговению, а именно: со многими бывало то же, что теперь делается с вами; и не в настоящем только времени, но и во времена предшествовавшие есть тысячи подобных примеров, и частию осталось в письменных исторических памятниках, а частию дошло до нас от знающих по неписаной памяти, что надеющихся на Господа за имя Его постигали искушения, и отдельно каждого, и целыми городами. Но, впрочем, все миновалось: ни одна печаль не имела бессмертного огорчения. Как град, или весенний поток, или другое какое внезапное бедствие легко причиняет вред и опустошение чему-нибудь нежному, а встречая вещества твердые, более терпит, нежели производит вреда, так и воздвигающиеся против Церкви сильные искушения оказываются слабыми пред твердынею веры во Христа. Посему как проходит градовая туча и стекает из оврага весенний поток, сухим и невлажным оставляя тот путь, которым он протекал, так в скором последствии времени не будет и того, что теперь нас обуревает. Приимем только смелость не смотреть на настоящее, но простираться надеждами несколько далее.

Поэтому, если тяжело, братия, искушение, перенесем с твердостию и трудное, потому что никто не увенчивается, не приняв на себя ударов и не покрывшись пылью во время подвига. А если легки эти потехи диавола, и насланные на нас враги хотя беспокойны, потому что его служители, но вместе и достойны презрения, потому что Бог к лукавству их присоединил и бессилие, то остережемся заслужить упрек, как много сетующие при малых страданиях. Ибо одно достойно болезнования – погибель того самого, кто для временной славы (если только надобно назвать это славою, когда человек при всех ведет себя неприлично) лишил себя вечной славы праведных. Вы – дети исповедников, вы – дети мучеников, которые до крови противостояли греху. Пусть каждый воспользуется домашними примерами в непоколебимой твердости за благочестие. Никто из нас не принял ран, ни у кого не отписан дом, не отведены мы на чужую сторону, еще не ознакомились с темницею. Какое же зло потерпели мы? Разве то одно огорчительно, что ничего не потерпели, не признаны и достойными страданий за Христа. Если же печалит вас то, что другой владеет домом молитвенным, а вы на открытом воздухе поклоняетесь Владыке неба и земли, то рассудите, что одиннадцать учеников заключены были в горнице, а распявшие Господа совершали иудейское богослужение в пресловутом храме; Иуда, который смерть удавления предпочел постыдной жизни, показал себя едва ли не лучшим тех, которые ныне равнодушно принимают все упреки людей и потому с бесстыдством готовы на дела гнусные.

Не обольщайтесь только их лживыми речами, когда приписывают себе правоту веры. Это – христопродавцы, а не христиане, полезное для них в сей жизни всегда предпочитают они жизни истинной. Когда задумали приобрести эту пустую власть, присоединились к врагам Христовым, а когда увидели народ раздраженным, опять налагают на себя личину православия. Не признаю епископом и не причислю к иереям Христовым того, кто оскверненными руками к разорению веры возведен в начальники. Таково мое решение! А вы, ежели есть у вас что общее со мною, очевидно, будете держаться того же мнения. Если же сами от себя что придумаете, то всякий волен в своем мнении, а я чист от крови сей.

Написал же я это не потому, что вам не доверяю, но чтобы объявлением своего решения подкрепить иных колеблющихся; пусть никто не обнадеживает себя приятием в общение, и пусть приявшие от них возложение рук не домогаются по восстановлении мира, чтобы и их причислили к священному сонму. Приветствую чрез вас весь причт как в городе, так и в окрестностях, и всех людей, боящихся Господа.

Письмо 233 (241). К Евсевию, епископу Самосатскому

Объясняет, почему в письмах извещает Евсевия чаще о чем-нибудь горестном, а именно чтобы и себя тем облегчить, и Евсевия побудить к ревностнейшей молитве за Церковь. (Писано в 376 г).

В письмах к твоей досточестности не скуплюсь я часто на горестные известия не для того, чтобы произвести большее уныние, но чтобы себе самому доставить некоторое облегчение сими воздыханиями, которые, как скоро дашь им свободу, сами собою обыкновенно истощают несколько таившуюся во глубине скорбь, а вместе чтобы и твой высокий ум возбудить к ревностнейшей молитве. Ибо и Моисей, хотя, конечно, всегда молился за народ, однако же, когда происходило у него сражение с Амаликом, не опускал рук с утра до вечера, и воздеяние рук святого прекратилось с окончанием битвы.

Письмо 234 (242). К западным

После напрасного ожидания помощи с Запада в продолжение тринадцатилетних бедствий на Востоке снова изображением сих бедствий убеждает западных прислать от себя способных людей, которые бы уврачевали болезнующих и поощрили к терпению здравых в вере. (Писано в 376 г).

Поелику Святый Бог уповающим на Него обещал избавление от всякой скорби, то хотя и застигнуты мы среди моря зол и обуреваемся треволнениями, какие воздвигают на нас духи злобы, однако же твердо держимся о укрепляющем нас Христе и не ослабили ревности своей о Церквах, не ждем себе погибели, как отчаявшиеся в спасении от усилившегося в бурю волнения, но прилагаем еще, сколько можно, свое старание, зная, что и поглощенный китом удостоен спасения, потому что не отчаялся в себе, но возопил ко Господу. Так и мы, хотя дошли до крайнего предела бедствий, не оставляем надежды своей на Бога, но везде ищем Его помощи. Почему обращаем теперь взоры и на вас, досточестнейшие для нас братия, от которых многократно ожидали, что явитесь нам во время скорбей; теряя же надежду, и мы говорили сами в себе: "ждах соскорбящаго, и не бе, и утешающих, и не обретох" (Пс. 68: 21). Ибо таковы наши страдания, что достигли до пределов и обитаемой вами страны. И если когда "страждет един уд, с ним страждут вси уди" (1Кор. 12: 26), то, конечно, и вашему сердоболию прилично поскорбеть с нами, страждущими столь долгое время. Ибо не местная близость, но духовный союз производит обыкновенно то освоение, какое, уверены мы, есть у нас с вашею любовию. Почему же нет ни письма утешительного, ни братского посещения, ничего такого, на что имеем мы право по уставу любви?

Вот уже тринадцатый год, как еретиками воздвигнута против нас брань, в которой Церквам более было скорбей, нежели сколько их упоминалось с тех пор, как возвещается Евангелие Христово. И я отказываюсь описывать вам их подробно, чтобы недостаточность моего слова не уменьшила очевидности бедствий, а вместе не думаю, чтобы вы имели нужду в извещении, будучи давно извещены молвою о действительном положении дел. Вот главное из бедствий: народ, оставив молитвенные дома, собирается в местах пустынных. Жалостное зрелище! Женщины, дети, старцы и другие немощные бедствуют под открытым небом при проливных дождях, снеге, ветрах, зимнем инее, или летом на солнечном зное. И все это терпят потому, что не хотят приобщиться лукавого Ариевого кваса. Как изобразить сие вам слово в ясности, если самый опыт и зрение собственными своими глазами не возбудит вас к состраданию?

Почему умоляем вас теперь по крайней мере подать помощь Церквам Восточным, преклонившим уже колена, послать людей, которые бы напомнили, какие награды предназначены за претерпение страданий Христа ради. Ибо не столько обыкновенно действует привычное слово, сколько доставляет утешения голос посторонних, и притом голос людей, которые по милости Божией известны с самой лучшей стороны, как и о вас возвещает молва всем людям, что пребываете невредимыми в вере и неприкосновенным соблюдаете апостольский залог.

Но не таковы еще только дела наши; напротив того, имеем у себя людей, которые из желания славы и по кичению, всего более совращающему души христианские, осмелились на нововведения некоторых речений. И Церкви, потрясенные ими, подобно дырявым сосудам, приняли в себя вливающееся еретическое растление. Но вы, возлюбленные и дражайшие для нас, будьте врачами уязвленных и наставниками здравых, делая здравым болез-нующее, а здравое поощряя стоять в благочестии!

Письмо 235 (243). К италийским и галльским епископам

Просит сих епископов довести до сведения западного императора, как бедствует Церковь на Востоке; изображает самые сии бедствия, изъявляет опасение, что дерзость еретиков, произведя столько нестроений на Востоке, угрожает тем же и Западу; наконец, объясняет, почему с сим посланием отправлен пресвитер Дорофей, а не кто-либо из епископов. (Писано в 376 г).

Воистину боголюбивейшим и дражайшим братиям и единодушным сослужителям, епископам в Галлии и Италии, Василий, епископ Кесарии Каппадокийской.

Господь наш Иисус Христос благоизволил всю Церковь Божию наименовать Телом Своим, и всех по единому со делав друг для друга членами, и нам всем даровал быть со всеми в союзе, подобно согласным между собою членам. Почему хотя весьма много отделены мы друг от друга местом жительства, но по силе сего союза близки друг к другу. Ибо как голова не может сказать ногам: не имею в вас нужды (см.: 1Кор. 12: 21), так, конечно, и вы не согласитесь отринуть нас, но столько же окажете сострадания к нашим скорбям, которым преданы мы за грехи наши, сколько и мы радуемся вашему прославлению в мире, какой даровал вам Господь. Почему и прежде еще взывали мы к вашей любви о помощи и сострадании к нам, но, конечно, потому, что не исполнилась мера наказания, не попущено было вам восстать на помощь нашу. Ибо всего более домогаемся, чтобы чрез ваше благоговение со делалось известным наше затруднительное положение и самому державствующему в обитаемых вами странах. Если же это неудобно, то пусть приидут некоторые из вас посетить и утешить скорбящих и своими глазами увидеть бедствия Востока, о которых невозможно приобрести сведения посредством слуха, потому что не найдется и слова, которое бы ясно изобразило вам наше положение.

Нас, досточестнейшая братия, постигло гонение, и гонение самое тяжкое. Ибо гонят пастырей, чтобы рассеялось стадо. А всего тягостнее то, что озлобляемые приемлют страдания не с уверенностию в мученичестве и народ не воздает почестей подвижникам наряду с мучениками, потому что гонители носят на себе имя христиан. Одна ныне вина, за которую жестоко наказывают, – точное соблюдение отеческих преданий. За это благочестивых изгоняют из отечества и переселяют в пустыни. Неправедные судии не уважают ни седины, ни подвигов благочестия, ни жизни, от юности до старости проведенной по Евангелию. Но, тогда как ни одного злодея не осуждают без обличения, епископов берут по одной клевете и предают наказанию без всякого доказательства взносимых на них обвинений. А иные из них не знали обвинителей, не видали судилищ, даже не были сперва оклеветаны, но безвременно ночью похищены насильственно, сосланы в отдаленные страны и злостраданиями, какие должны были терпеть в пустыне, доведены до смерти. А что за сим следовало, то всем известно, хотя бы и умолчал я об этом: бегство пресвитеров, бегство диаконов, расточение всего клира, потому что необходимо или поклониться образу, или быть ввержену в жестокий пламень бедствий; народные стенания, непрестанные слезы и по домам, и в обществе, потому что все жалуются друг другу на свои страдания. Никто не окаменел еще так сердцем, чтобы, лишившись отца, нечувствительно мог перенести свое сиротство. Глас плачущих слышен в городе, слышен в селах, по дорогам, в пустынях. Одна у всех жалостная речь, потому что все говорят о достоплачевном. Похищены радость и духовное веселие. В плач обратились наши праздники, домы молитвенные затворены, в алтарях не совершается духовного служения. Нет христианских собраний, не председают учители, нет спасительных уроков, ни торжеств, ни всенощных песнопений, ни того блаженного радования, какому предаются верующие в Господа души в церковных собраниях и в общении духовных дарований. Нам прилично сказать, что "несть во время сие князя, ниже пророка, ниже вождя... ниже приношения, ниже кадила, ни места, еже пожрети пред Господом и обрести милость" (ср.: Дан. 3: 38–39).

Пишу об этом знающим, потому что нет части во Вселенной, которая бы не знала уже о наших бедствиях. Почему и следует вам заключить, что веду слово сие не для учения, не для напамятования вашей рачительности. Ибо знаю, что никогда не забудете нас, как и мать не забудет исчадий чрева своего. Поелику одержимые какой-нибудь жестокою болью обыкновенно стенаниями облегчают несколько свои мучения, то и мы делаем то же, как бы слагаем с себя тяжесть печали, извещая вашей любви о многоразличных наших бедствиях в надежде, что сильнее подвигнувшись к молитвам о нас, умолите Господа со делаться к нам милостивым.

Если бы одни скорби угнетали нас, мы решились бы пребывать в безмолвии и радоваться в страданиях за Христа, потому что "недостойны страсти нынешняго времене к хотящей славе явитися в нас" (Рим. 8: 18). Но теперь опасаемся, чтобы возрастающее зло, подобно пламени, распространяющемуся по горючему веществу, истребив ближайшее, не коснулось со временем и отдаленного. Ибо зло ереси опустошительно, и есть опасность, что, поглотив наши Церкви, прокрадется наконец и в здравую часть близких к вам стран. Может быть, за приумножение у нас греха первые мы отданы на снедение сыроядным зубам врагов Божиих. А может быть, как можно более гадать, поелику Евангелие Царствия, начав с наших мест, прошло всю Вселенную, то и общий враг душ наших усиливается семена отступничества, получившие начало в тех же местах, передать целой Вселенной. Ибо над кем воссияло просвещение ведения Христова, на тех умышляет навести тьму нечестия.

Посему как истинные ученики Господа почитайте страдания наши своими. Мы ведем брань не за имение, не за славу, не за что-либо временное, но вступили в подвиг за общее достояние, за отеческое сокровище здравой веры. Восскорбите с нами, бра-толюбцы, что уста благочестивых у нас заключены, а отверст всякий дерзкий и хульный язык глаголющих на Бога неправду. Столпы и утверждение истины (см.: 1Тим. 3: 15) – в рассеянии; а мы, презренные по нашей малости, не имеем дерзновения. Вступите в подвиг за людей; не себя одних имейте в виду, потому что утверждаетесь в безветренных пристанях по Божией благодати, даровавшей вам всякую защиту от обуревания духов злобы, но прострите руку и тем Церквам, которые застигнуты бурею, чтобы они, оставленные, не претерпели совершенного крушения веры. Восстените с нами, что Единородный хулится и нет противовещающего, что Духа Святаго отмещут [66] и, кто может обличить, того изгоняют, превозмогло многобожие. Есть у них Бог великий и Бог малый. Признано, что слово "Сын" не имеет естества, но именование какой-то почести; что Дух Святый не совосполняет Собою Святую Троицу и не имеет общения в Божеском и блаженном естестве, но есть одна из тварей, напрасно и случайно присоединен к Отцу и Сыну. "Кто даст главе моей воду и очесем моим источник слез" (Иер. 9: 1), и многие дни буду оплакивать народ, ввергаемый в погибель сими лукавыми учениями?! Обольщается слух людей простодушных, он привык уже к еретическому злочестию. Чада Церкви воскормляются нечестивыми учениями. И что им делать? Во власти еретиков Крещение, сопровождение отходящих, посещение больных, утешение скорбных, вспомоществование угнетенным, всякого рода пособия, причащение Тайн. Все это, будучи ими совершаемо, делается для народа узлом единомыслия с еретиками. Почему, по прошествии некоторого времени, если бы и настала свобода, нет уже надежды содержимых в долговременном обмане снова возвратить к познанию истины.

По сей причине многим из нас надлежало прибегнуть к вашей степенности, и каждому описать свои обстоятельства. Но теперь и это самое пусть будет для вас доказательством того злострадания, в каком живем; нам не свободно и отлучиться. Ибо если кто и на самое короткое время оставит Церковь свою, то предаст сим народ свой людям злокозненным. Но по благодати Божией вместо многих послали мы одного, благоговейнейшего и возлюбленнейшего брата нашего, сопресвитера Дорофея, который может дополнить своим рассказом и то, что не вошло в мое письмо, потому что тщательно вникал он во все и ревнует о вере. Приняв его в мире, возвратите скорее к нам с добрыми для нас вестями о вашем усердии, какое имеете помочь братии.

Примечание

66. Отмещут – отвергают

Письмо 236 (244). К Патрофилу, епископу Церкви в Егеях

Патрофилу, который в письме своем изъявил удивление, что расторгнута дружба между Василием и Евстафием, объясняет ход всего дела, именно: как назначен был Собор, на котором в оправдание Евстафиева православия предположено было объявить исповедание веры, подписанное Евстафием, и как Евстафий и Феофил уклонились от сего Собора, а потом Евстафием прислано письмо, в котором отрекался он от общения со св. Василием под тем предлогом, что св. Василий писал к Аполлинарию и имел общение с пресвитером Диодором; когда же св. Василий, пораженный такою внезапною переменою, оставил Евстафиево письмо без ответа, пущено в народ письмо к Дазизу, в котором св. Василий обвиняем был в расстройстве Церквей и в том, что с коварным умыслом предлагал на Соборе исповедание веры. После сего св. Василий обличает Евстафия, что он осуждает то исповедание веры, которое сам принес из Рима, скрепил своею подписью и представлял Собору в Тиане, что он вступает теперь в общение с епископами, рукоположенными от тех, которых прежде сам не признавал законными; описывает непостоянство Евстафия; наконец, просит Патрофила написать, желает ли сохранять прежние отношения к св. Василию или совершенно переменяется к нему после свидания с Евстафием. (Писано в 376 г).

Читал я письмо твое, присланное с братом нашим, сопресвитером Стратигием, и читал с удовольствием. И как было иначе читать написанное человеком благоразумным и от сердца научившимся, по заповеди Господней, иметь любовь ко всем? Узнал я почти причину молчания в предшествовавшее время. Ты походил на человека недоумевающего и приведенного в изумление, как это Василий, который с детства услуживал такому-то, в такие-то времена делал то-то, вступал в брань с тысячами, чтобы сделать удовольствие одному, теперь стал совершенно другим человеком и вместо любви грозит войною; и что далее писано тобою, достаточно показывает изумление души при такой неожиданной перемене обстоятельств. И если ты уязвил меня несколько, то принял я это без неприятности, потому что не так я упрям, чтобы огорчаться дружескими упреками братии. Даже не только не обиделся написанным, но и посмеялся немного над этим, что при таких многих и важных опытах, которыми, по-видимому, утверждалась прежде наша взаимная дружба, по дошедшим до тебя малостям впал ты, как пишешь, в столь сильное изумление. Ужели и с тобою случилось то же, что и со многими, которые, оставив исследование сущности дел, обращают внимание на людей, о которых идет речь, и делаются не исследователями истины, но оценщиками разности лиц, забывая совет, что "познавати лице в суде не добро" (ср.: Втор. 1: 17; Притч. 18: 5).

Но поелику Бог не приемлет лица на суде человеческом, то не отрекусь сделать тебе известным то самое оправдание, которое приготовил я для Великого Суда, а именно, что сначала у нас не было ни большой, ни малой причины к раздору, но ненавидящие меня люди сами знают, по каким причинам (а мне не нужно и говорить о них) слагали непрестанные клеветы. Раз и два отражал я их. Но как дело было бесконечное, не помогало и непрестанное оправдание, потому что жил я далеко, а к лжецам близко было сердце, которое легко уязвляется клеветами на меня и не научилось оберегать свободным одно ухо для отсутствующего, то, поелику жители Никополя требуют какого-либо несомненного удостоверения в вере, что, конечно, и вам небезызвестно, заблагорассудилось мне принять на себя сие служение – написать письмо. Ибо сим, как рассчитывал я, успею сделать два дела: жителей Никополя смогу убедить [67] не думать худо о человеке и загражу уста клеветникам своим, потому что согласие в вере преградит путь клеветам с обеих сторон.

И исповедание веры написано, принесено мною и подписано, а после подписания назначено место для другого Собора и другое время, чтобы и соседние наши братия, собравшись, соединились между собою, и общение их было уже искреннее и нелестное. Итак, явился я в срок, и единомышленные со мною братия частию пришли, частию подходили, все с радостию и усердием поспешая как бы для заключения мира; посланы и письма, и гонцы с известием о моем прибытии, потому что мне принадлежало место, назначенное для принятия собирающихся. Но с другой стороны не было никого: ни передового, ни вестника о прибытии ожидаемых; посланные же мною возвратились, рассказывая о великом унынии и ропоте тамошних, будто бы проповедана мною новая вера, говорили и о сделанном определении не дозволять епископу их идти ко мне; пришел же ко мне некто и принес письмо, наполненное одними общими выражениями и нимало не напоминающее о первоначальных условиях, а достойный всякого моего уважения и почтения брат Феофил, прислав одного из бывших с ним, открыл нечто такое, что, как думал он, и сам он обязан сказать, и мне прилично слышать, сам же писать не соблаговолил, не столько опасаясь обличения за письмо, сколько заботясь не дойти до необходимости приветствовать меня как епископа, разве только слово это вымолвлено сильнее надлежащего и вылилось из разгоряченного сердца. В таких обстоятельствах я ушел, пристыженный, упав духом, не зная, что и отвечать спрашивающим. Немного прошло потом времени, как отлучился я в Киликию и возвратился оттуда, и вот вдруг письмо, заключающее в себе отказ от общения со мною. А причина разрыва та, говорят, что писал я к Аполлинарию и имел общение с сопресвитером нашим Диодором.

Но Аполлинария никогда не почитал я врагом, а за иное и уважаю этого человека. Однако же не имею таких с ним связей, чтобы принять на себя то, в чем его обвиняют, потому что, прочитав некоторые из его сочинений, могу и сам обвинить его в ином. Не помню, чтобы, когда просил я у него книги о Духе Святом или получил присланную мне им книгу. Но хотя слышу, что он сделался самым громким из всех писателей, однако же немногие сочинения его читал я. У меня нет досуга входить в такие исследования, а вместе и не охотник я браться за новости; тело мое не дозволяет мне и чтением богодухновенных Писаний заняться прилежно и как бы надлежало. Как же это до меня касается, если кто-то написал что-то, не нравящееся кому-то? Впрочем, если должно одному давать отчет за другого, то обвиняющий меня за Аполлинария пусть оправдается передо мною за Ария, своего учителя, и за Аэтия, своего ученика. А я и не учил ничему этого человека, которого заблуждения приписывают мне, и не учился у него.

А Диодора, как воспитанника, блаженного Силуана, и сначала принял я, и теперь люблю и уважаю за благодать, ощутительную в его слове, по которой он многих пользующихся его беседою делает лучшими.

Сверх сего письмом сим приведенный в такое расположение, какое было естественно, и пораженный таким страшным и внезапным переворотом, не мог я и отвечать. Сердце у меня стало связано, язык расслабел, рука онемела, и впал я в немощь души немужественной (пусть сказано будет, что – правда, впрочем, и достойно извинения); едва не дошел я до человеконенавидения; мне казалось, что всякий нрав подозрителен, что в природе человеческой нет блага – любви, но есть благовидное слово, служащее какой-то прикрасой для употребляющих его, а на самом деле в сердце человека нет сего расположения. Ибо, если тот, кто, по-видимому, с детства до глубокой старости был рачителен о себе, по таким предлогам так легко ожесточился, не приняв в рассуждение ничего, касающегося до меня, и опыту в предшествовавшее время не дал больше веса, чем столь ничтожной клевете, но, как необузданный молодой конь, еще не научившийся хорошо носить на себе всадника, по малому подозрению стал на дыбы, сбил и сбросил на землю тех, кем прежде гордился, что надобно предположить о других, которым не давал я таких залогов дружбы и от которых не видел подобных доказательств благонравия? Перебирая это сам с собою в душе своей и непрестанно обращая в сердце, или лучше сказать, отвращаясь от этого сердцем (так воспоминание о сем грызет и терзает меня), не отвечал я на это письмо, умолчав не из презрения (не подумай этого, брат, потому что не перед людьми оправдываюсь, но говорю о Христе перед Богом), но от недоумения и затруднительности, не находя что сказать, соответственное печали.

Пока находился я в таком состоянии, застигло меня другое письмо, писанное к какому-то Дазизу, в самом же деле разосланное ко всем, что доказывается столь быстрым его распространением, что в несколько дней рассеялось оно по всему Понту и прошло в Галатию. А ныне говорят, что вестники таких добрых слухов, обошедши Вифинию, дошли до самого Эллиспонта. Что же писано было против меня к Дазизу, конечно, ты уже знаешь, потому что не удаляют тебя столько от дружбы своей, чтобы тебя одного оставить не удостоенным этой чести. Если же не дошло до тебя письмо, то я тебе пришлю. В нем увидишь, что меня обвиняют в коварстве и лживости, в расстройстве Церквей, в пагубе душ и еще (что, по их мнению, всего справедливее) в том, будто бы с умыслом предложил я исповедание веры, не жителям Никополя услуживая, но сам желая обманом получить их согласие. Всему этому судия – Господь. Ибо возможно ли какое ясное доказательство сердечных помышлений? Но то удивило меня в них, что из подписи, предложенной мною книги заводят столько раздоров, что и быль и небыль смешивают вместе для удостоверения своих обвинителей; а не подумают о том, что письменное их исповедание никейской веры хранится в Риме и что своими руками выдали Тианскому Собору книгу, принесенную из Рима, которая теперь у меня и в которой содержится то же самое исповедание веры. Забыли они и собственную свою речь, в которой, выступив тогда на среду, оплакивали свое заблуждение, увлекшись в которое дали свое согласие на книгу, составленную Евдоксиевым скопищем; почему, чтобы оправдать себя после такой погрешности, придумали, отправившись к Рим, взять там отеческое исповедание веры и, какой причинили вред Церквам согласием своим на худое, исправить оный введением лучшего. Но те, которые для веры предприняли самое дальнее путешествие и сказали такую мудрую речь, теперь укоряют меня, будто бы действую коварно и под видом любви поступаю злоумышленно. Из рассказываемого же о них теперь открывается, что осуждают они никейскую веру, потому что сами побывали в Кизике и возвратились с иною верою.

И что говорить об изменчивости в словах, когда в самих делах имею гораздо больше доказательств, что они обратились к противоположной стороне? Не покорившиеся определению, произнесенному на них пятьюстами епископами, при таком множестве согласившихся на мнение об их низложении, и не захотевшие сложить с себя управление Церквами, потому, как сказано, что подтвердившие такое мнение не были причастны Духа Свя-таго, правили Церквами не по благодати Божией, но восхитив себе власть и из желания суетной славы, – эти самые люди рукоположенных теми же епископами принимают теперь за епископов. Спроси их ты за меня, хотя и презирают они всех людей, будто бы нет у них ни глаз, ни ушей, ни "сердца чувственна" (ср.: Притч. 14: 10), чтобы сколько-нибудь видеть несообразность происходящего, однако же сами они имеют ли какой смысл в сердце у себя? Как могут быть два епископа – один низложенный Евиппием, а другой рукоположенный им? Ибо то и другое есть дело той же руки. Если он не имел благодати, данной Иеремии, "разорить и создать, искоренить и насадить" (ср.: Иер. 1: 10), то не искоренил одного и не насадил другого. Если уступаешь ему одно, дозволь и другое. Но, видно, у них одна цель – везде искать своего и другом почитать того, кто содействует их пожеланиям, признавать же врагом и не щадить никакой клеветы на того, кто противится их пожеланиям.

Каковы и теперешние их распоряжения против Церкви? Ужасны по легкомыслию делающих и жалки по бесчувственности терпящих. Евиппиевы сыновья и Евиппиевы внуки, вызванные из чужой стороны в Севастию чрез достоверных послов, получили в свое управление народ, овладели жертвенником и стали закваской для тамошней Церкви. И они преследуют меня как единосущника; а к ним пристал теперь и Евстафий, который на бумаге принес в Тиану из Рима слово "единосущие", хотя не мог быть принят во многожеланное общение с ними, потому что или побоялись множества согласившихся против него, или уважили их власть. Ибо каковы были собравшиеся, как рукоположен каждый из них, какова была прежняя их жизнь, от которой перешли они к теперешнему могуществу... о, желал бы я никогда не иметь столько досуга, чтобы описывать дела их! Ибо научился молиться так: "да не возглаголют уста моя дел человеческих" (Пс. 16: 4). Сам ты исследуй и узнай сие. А если и от тебя что скроется, то, конечно, не будет сокрыто от Судии.

Впрочем, не откажусь и твоей любви пересказать, что произошло со мною, а именно: прошлый еще год, изнемогши от весьма сильной горячки и приблизившись к самым вратам смерти, потом воззванный к жизни Божиим человеколюбием, не с радостию смотрел я на возвращение сил моих, рассуждая, на какие опять иду бедствия. И придумывал сам в себе, не предназначено ли во глубине премудрости Божией что-нибудь такое, для чего даны еще мне дни жизни во плоти. Когда же узнал об этом, заключил, что угодно Господу, чтобы увидел я Церкви успокоенными от волнения, которое претерпели они перед этим по случаю отделения тех, которым было все поверено за их лицемерную честность. Или, может быть, Господу угодно укрепить душу мою и сделать более трезвенною для последующего времени, чтобы не обращала она внимания на людей, но соображалась с евангельскими заповедями, которые не переменяются ни со временем, ни с обстоятельствами дел человеческих, но всегда те же, и как произнесены нелживыми и блаженными устами, так и останутся вечно. А люди подобны облакам, которые с переменою ветров носятся туда и сюда по воздуху. Особливо же эти, о которых у нас слово, оказались самыми непостоянными из всех, нами изведанных. Таковы ли они в прочих житейских делах, пусть скажут сие жившие с ними вместе. А как мне показалось, такую изменчивость в вере, какова их, не помню, чтобы сам видел в ком ином или знал по слуху от других. Сначала последовали Арию, потом передались Гермогену, который – прямой враг Ариева злочестия, как показывает самое исповедание веры, вначале произнесенное этим человеком в Никее. Умер Гермоген, и снова перешли они к Евсевию, главе арианского сонмища, как говорят знающие сие по опыту. Отстав и от него по каким-то причинам, опять возвратились в отечество и опять таили в себе арианское мудрование. Достигши епископства (умалчиваю о том, что было до того), сколько выдали исповеданий веры? Одно в Анкире, другое в Селевкии, еще другое, и наиболее известное, – в Константинополе, иное же в Лампсаке, а после того в Никее Фракийской, другое же теперь в Кизике, в котором, инако не знаю, слышу же только, что, умолчав о единосущии, проповедуют теперь подобосущие и вместе с Евномием пишут хулы на Духа Святаго. Сии исчисленные мною исповедания веры хотя и не все противоречат между собою, однако же равно доказывают изменчивость нрава тем, что они никак не держатся одних и тех же речений. Это совершенная правда, хотя будут умолчаны тысячи других поступков.

А поелику теперь дошли они и до вас, то прошу отписать чрез того же человека (разумею сопресвитера нашего Стратигия), таким же ли и ты остаешься ко мне или переменился вследствие свидания с ними? Ибо невероятно, чтобы и они стали молчать, и ты, который писал ко мне такие вещи, против них не употребил своего дерзновения. Итак, если пребываешь в общении со мною, то это всего лучше и составляет высочайший предмет наших желаний. А если приложился к ним, то сие прискорбно, правда (ибо как не скорбеть об отлучении такого брата?), впрочем, если не иному чему, то по крайней мере переносить такие потери достаточно научен я ими самими.

Примечание

67. В издании 1911 г.: "убежду"

Письмо 237 (245). К Феофилу, епископу

Отвечает ему со Стратигием, что, несмотря на все огорчения, нимало не изменился в любви своей к Феофилу, хотя и не может быть в общении с людьми, переменяющими веру. (Писано в 375 г).

Давно получив письмо от любви твоей, выжидал я случая отвечать с верным человеком, чтобы вручитель письма дополнил и недоговоренное в самом письме. Итак, когда пришел ко мне возлюбленнейший и благоговейнейший брат наш Стратигий, признал я справедливым употребить его на сие служение как человека, знающего мои мысли и способного вместе искренно и богобоязненно послужить в моем деле. Посему знай, возлюбленнейший и досточестнейший для меня, что высоко ценю любовь к тебе, которой, что касается до душевного расположения, сколько сознаю за собою, не оставлял я ни на один час, хотя много было важных предлогов к справедливому огорчению. Но я решился на сие, чтобы, как на весах, неприятному противополагая полезное, обращать внимание на то, где перевешивает лучшее. Поелику же дела изменились, от кого всего менее надлежало быть сему, то извини меня, который не в расположении изменился, но перешел на другую сторону. Лучше же сказать, я держусь той же стороны, но другие, непрестанно переходя от одной стороны к другой, теперь открыто передались противникам. А ты сам знаешь, как высоко ценил я общение с ними, пока принадлежали они к числу здравых верою. Если же теперь не следую им и уклоняюсь от единомысленных с ними, то по всей справедливости заслуживаю извинения, как ничего не предпочитающий истине и собственной своей безопасности.

Письмо 238 (246). К жителям Никополя

Ободряет их надеждою на помощь Божию и советует доказать на самом деле, чему доселе учили. (Писано в 376 г).

Когда вижу, что и зло преуспевает, и ваше благоговение утомилось и доведено до изнеможения непрерывностию бедствий, тогда теряю бодрость духа. Но когда представляю опять себе великую руку Божию и что Бог знает, как восставлять низвер-женных и любить праведных, сокрушать же гордых и низлагать с престолов сильных, тогда, изменившись, снова восторгаюсь надеждами. И знаю, что по молитвам вашим Господь скоро покажет нам тишину. Только не изнемогайте в молитвах, но чему учите словом, на то, для настоящего времени, и делом постарайтесь показать всем ясные примеры.

Письмо 239 (247). К причту в Никополе

Утешает в бедствиях надеждою на помощь Божию и извещает, что ходатайствовал о защите жителей Никополя при Дворе. (Писано в 376 г).

Когда прочел я письма вашего преподобия, тогда сколько стенал и плакал, что собственным слухом своим услышал о подобных бедствиях, о ранах и оскорблениях, нанесенных вам самим, о разграблении домов, о запустении города, о разорении целого отечества, о гонении на Церковь и бегстве священников, о набеге волков и рассеянии стада! Но когда прекратил стенания и слезы, тогда, обратив взор к Небесному Владыке, узнал и уверился (а желаю, чтобы и вы знали это), что будет скорая помощь и не до конца продолжится оставление. Ибо что потерпели мы, потерпели то за грехи наши. Но Человеколюбец окажет Свою помощь по Своей любви к Церквам и по благоутробию Своему. Впрочем, не преминули мы просить людей, которые в силе, и писать к любящим нас при Дворе, чтобы обуздали гнев человека неистового. И думаю, что многие произнесут на него осуждение, разве только исполненное смятений время не даст на сие досуга людям, правящим делами.

Письмо 240 (248). К Амфилохию, епископу Иконийскому

В разлуке со св. Амфилохием утешает себя тем, что он живет в мире и не видит гонений, воздвигнутых на Церковь в Каппадокии; извещает, что некто Асклипий умер от ран, нанесенных ему еретиками; изъявляет надежду, что Господь избавит вскоре Церковь от бедствий по молитвам Амфилохия; просит его прислать человека для пересылки сочинения своего о Духе Святом. (Писано в 376 г).

Когда смотрю на собственное свое желание, прискорбно для меня, что так далеко живу от твоего благоговения; но когда подумаю о мирном твоем житии, благодарю Господа, что избавил твое благоговение от сего пожара, который нашу страну опустошил более, нежели другие. Ибо нам Праведный Судия по делам нашим дал ангела сатанина, который довольно мучит нас (см.: 2Кор. 12: 7) и сильно поддерживает ересь, а воздвигнутую на нас брань довел до того, что не щадит и крови верующих в Бога. И конечно, небезызвестно любви твоей, что некто Асклипий за то, что не принял общения с Доиком, избитый ими, умер от ран, лучше же сказать, сими ранами вошел в жизнь. И представь себе, что и все прочее делается сообразно с этим. Представь гонения на пресвитеров и учителей и все, что могут сделать люди, пользующиеся могуществом власти по собственному своему произволу. Впрочем, твоими молитвами Господь дает нам избавление от этого и терпение, чтобы бремя искушений понести нам достойно нашего упования на Него. Сам же ты соблаговоли чаще писать к нам о себе. И если найдешь человека, который бы мог верно доставить тебе книгу моего труда, то благоволи прислать, чтобы, положившись на твой суд, мог я пустить ее и в другие руки. Здравым, благодушествующим о Господе и молящимся за нас да будешь ты дарован мне и Церкви Господней благодатию Святаго!

Письмо 241 (249). Без надписи

Препровождает одного человека, избравшего жизнь с людьми, боящимися Бога. (Писано в 376 г).

Разделяю радость брата, который избавился от здешних мятежей и достиг до твоего благоговения. Ибо избрал он для себя доброе напутие к грядущему веку – доброе житие с боящимися Господа. Передаю его твоей досточестности и через него прошу тебя помолиться о моей бедственной жизни, чтобы, избавившись от сих искушений, начать мне работать Господу по Евангелию.

Письмо 242 (250). К Патрофилу, епископу Церкви в Егеях

Благодарит за письмо, присланное со Стратигием, и за продолжение прежней любви; объясняет, почему не может быть в общении с Евстафием. (Писано в 376 г).

Хотя поздно получил я ответы на прежние письма, однако же получил от возлюбленнейшего Стратегия и возблагодарил Господа, что ты остаешься таким же в любви ко мне. А что и теперь соблаговолил написать ты о том же предмете, это служит доказательством доброго твоего произволения, потому что и сам держишься надлежащего образа мыслей, и мне советуешь полезное. Но поелику опять вижу, что выйдет у меня весьма длинное слово, если порознь буду отвечать на все то, что писано твоим благоразумием, то скажу только, что если благо мира заключается в одном имени мира, то смешно, выбирая того и другого, им только позволять участвовать в мире, а тысячи других исключать из общения в сем благе. Если же согласие с людьми вредными вступающих в оное заставляет под видом мира поступать враждебно, то смотри, каковы те, с которыми вступили в единение возненавидевшие меня несправедливою ненавистию, – не принадлежат ли они к числу не имеющих со мною общения, потому что не имею нужды упоминать теперь о них поименно. Они-то вызваны ими в Севастию, овладели Церковию, священнодействовали на жертвеннике, преподавали хлеб свой всему народу, будучи провозглашены епископами от тамошнего клира, и сопровождены ими по всей стране как святые и состоящие с ними в общении. Если их сторону принять надобно, то смешно начать с ногтей, а не обратиться к самим главам их. Если никого не должно почитать во всем еретиком и бегать, то скажи мне, для чего же сам отделяешь себя и избегаешь общения с некоторыми? Если же должно удаляться некоторых на основании точного исполнения правил, то пусть скажут мне точные во всем исполнители, к какой стороне принадлежат вызванные ими из Галатии? Если все это кажется тебе достойным скорби, то виновником сего вмени мое отделение. Если же признаешь сие безразличным, то извини меня, не соглашающегося приобщиться закваски учащих инаково. Почему, если заблагорассудишь, оставив все оные благовидные слова, обличай со всем дерзновением не ходящих право по евангельской истине.

Письмо 243 (251). К евсеянам

Хвалит их за твердость в вере и благодарит, что не вняли клеветам Евстафиевым; доказывает, что Евстафий противоречит сам себе: прежде, низложенный на Константинопольском Соборе арианскими епископами, не признавал их за епископов, а теперь просит общения с теми, которые получили рукоположение от сих же самых арианских епископов; свидетельствует о себе, что всегда содержит одну и ту же веру; не предпочитает Духа Отцу и Сыну, как говорят злоречивые; наконец, увещевает евсеян пребывать непоколебимыми в вере. (Писано в 376 г).

Хотя и велико число облежащих меня дел и тысячами забот объята у меня мысль, однако же никогда не выпускаю из памяти своей попечения о вашей любви, моля Бога нашего, чтобы пребывали вы в вере, в которой стоите и хвалитесь упованием славы Божией. Действительно, трудно уже найти и в большую стало редкость увидеть Церковь чистую, которая нимало не потерпела вреда в сии трудные времена, но сохраняет апостольское учение неприкосновенным и неискаженным, каковою в настоящее время показал Церковь вашу Тот, Кто в каждом роде являет достойных своего звания. И да подаст вам Господь блага Иерусалима Горнего за то, что лживые на меня клеветы обратили вы на главы лжесловесников, не дав им доступа в сердца свои! Знаю и уверен я о Господе, что многа мзда ваша на небесах и за это дело. Ибо премудро рассудили вы это сами с собою, как оно и действительно есть, что воздающие мне злом за добро и ненави-стию за любовь мою к ним клевещут теперь на меня в том, что сами, как оказывается, исповедали письменно. И не в это только впали они противоречие, не собственные только свои писания представляют вам вместо обвинения, но противоречат в том, что, низложенные единогласным приговором епископов, собравшихся в Константинополе, не приняли определения о своем низложении, называя это Собором изменническим и не соглашаясь именовать их епископами, чтобы не подтвердить тем произнесенного на них приговора. Присовокупили и причину, почему они не епископы, именно же говорят: потому что были начальниками злой ереси. Но это было почти за семнадцать лет. Главными же между низложившими их были: Евдоксий, Евиппий, Георгий, Акакий и другие, вам не известные. А управляющие Церквами ныне – их преемники: одни рукоположены на их место, а другие ими самими поставлены. Итак, обвиняющие меня в зловерии пусть скажут мне теперь, почему были еретиками те, от которых не приняли определения о своем низложении, и почему православны те, которые ими же поставлены и сохраняют один образ мыслей со своими отцами? Ибо если Евиппий православен, то почему же низложенный им Евстафий не мирянин? А если Евиппий еретик, то почему же теперь в общении с Евстафием епископ, поставленный рукою Евиппия? Но это шутки, какими забавляются ко вреду Церквей Божиих вознамерившиеся для собственной своей пользы клеветать на людей и опять оправдывать их. Евстафий, проходя Пафлагонию, ниспровергал жертвенники пафлагонянина Василида и служил на собственных своих трапезах, а теперь – просителем пред Василидом, чтобы самому быть принятым. Отлучил он благоговейнейшего брата Елпидия за связи его с амасийцами, а теперь – просителем пред амасийцами, домогаясь союза с ними. Сами вы знаете, как страшны были провозглашения против Евиппия, и теперь превозносит за православие людей, которые держатся Евиппиева образа мыслей, если только будет содействовать в усердии к его восстановлению. И на меня клевещут не потому, что делаю какую-нибудь неправду, но потому, что, по его мнению, доставит это ему одобрение антиохийцев. Каковы же те, которых прошлого года пригласили из Галатии в надежде, что чрез них в состоянии будут возвратить себе епископство, – об этом знают и немного обращавшиеся с ними. А мне да не даст Господь никогда столько досуга, чтобы мог перечислить дела их! Однако же самыми почетными из них, сопровождаемые как телохранителями и сотаинниками, прошли они всю страну их, и им, как епископам, оказывали почести и услуги. Торжественно введены были в город, полновластно поучали в собраниях, потому что им предан был народ, им отдан и жертвенник. Но поелику, дошедши до Никополя, ничего не могли сделать из обещанного ими, то, как возвратились и какими оказались по возвращении, знают это бывшие при сем. Так оказывается, что они всегда все делают для собственной своей пользы. Если же говорят, что покаялись, то пусть представят письменное свое покаяние и проклятие константинопольского исповедания и отлучения еретиков; пусть не вводят в обман людей простодушных. И таковы дела их!

А я, возлюбленные братия, хотя мал и низок, однако же по благодати Божией всегда один и тот же и никогда не соображался с переменами обстоятельств. У меня вера не иная в Се-левкии, иная же в Константинополе, а иная в Зилах, иная же в Лампсаке, а другая для Рима, и теперь проповедуемая не различна от прежних, но всегда одна и та же. Ибо как прияли от Господа, так и крестимся; как крестились, так веруем; как веруем, так и славословим, не отлучая Святаго Духа от Отца и Сына, не предпочитая Его Отцу, не утверждая, что Дух старше Сына, как доказывают уста хулителей. Ибо кто так дерзок, чтобы, отринув Владычное законоположение, осмелился придумать свой порядок именам? Но ни тварным не называем Духа, Который поставлен в ряду с Отцем и Сыном, ни служебным не осмеливаемся назвать Духа Владычня (см.: Пс. 50: 14). И вам советуем, помня угрозу Господа, Который сказал: "всяк грех и хула отпустится человеком, а яже на Духа Святаго хула не отпустится ни в сей век, ни в будущий" (ср.: Мф. 12: 31–32), предостерегать себя от гибельных учений о Духе. Стойте в вере. Обозрите Вселенную – и увидите, что малая только часть страждет недугом, вся же прочая Церковь, восприявшая Евангелие, от концов земли до концов ее, держится сего здравого и неповрежденного учения. И себе желаем не отпадать от общения с нею, и о вас молимся, чтобы прияли вы в ней часть в праведный день Господа нашего Иисуса Христа, когда приидет воздать каждому по делам его.

Письмо 244 (252). К епископам Понтийской области

От имени Церкви своей приглашает их на день памяти св. мученика Евпсихия. (Писано в 376 г).

Чествование мучеников вожделенно всем, возложившим упование на Бога, преимущественно же вам, любители добродетели, которые своим расположением к прославившимся сослужителям доказываете любовь к общему всех Владыке; а сверх того, ваша строгая жизнь имеет нечто сродное с скончавшими течение свое в терпении. Итак, поелику из мучеников наиболее славны Евпсихий и Димас и прочий с ними лик и их память ежегодно совершается нашим городом и всею окрестного страною, то Церковь уведомляет о сем вас – собственное свое украшение, моим голосом приглашая исполнить древний обычай и посетить нас. Посему так как предлежит вам великое дело среди народа, который требует от вас назидания, и за чествования мучеников ожидают вас награды, то приимите мое приглашение и склонитесь на милость – с малым трудом оказать нам великое благодеяние.

Письмо 245 (253). К антиохийским пресвитерам

Посылая к ним пресвитера Санктиссима, извещает, что он донесением своим о расположении западных и о состоянии дел церковных в Каппадокии, частию успокоит, а частию поощрит заботливость их о Церквах Божиих. (Писано в 376 г).

Ту заботливость, какую имеете о Церквах Божиих, частию успокоит возлюбленнейший и благоговейнейший брат наш Санктиссим, рассказав вам о любви и расположении к нам всего Запада, а частию пробудит и более поощрит, сам от себя ясно представив вам, какого усердия требуют настоящие обстоятельства. Ибо все прочие как бы вполовину только извещали нас и о мнении тамошних, и о состоянии дел у нас; но он, как человек, способный и изведать намерения людские, и в точности исследовать состояние дел, расскажет вам все и во всем будет руководствовать доброе ваше усердие. Посему имеете предмет для рассуждения, приличный вашему совершенному произволению, какое всегда обнаруживали в попечении о Церквах Божиих.

Письмо 246 (254). К Пелагию, епископу Лаодикии Сирийской

Извещает его, что о делах западных и о положении св. Василия может получить достаточное сведение от Санктиссима, который в Лаодикии; просит молитв его о себе. (Писано в 376 г).

Да даст со временем Господь и мне самому увидеться с твоим истинным богочестием и, чего не высказал в письме, выполнить то при личном свидании; потому что поздно начал я писать и нужно мне много оправдываться. Поелику же у тебя возлюб-леннейший и благоговейнейший брат сопресвитер Санктиссим, то он расскажет тебе все и обо мне, и о делах западных. Последними тебя порадует, но рассказом о смятениях, меня окружающих, прибавит, может быть, несколько печали и заботы к тем, какие были уже в добром твоем сердце. Впрочем, небесполезно опечалиться вам, которые можете умилостивить Господа, потому что беспокойство наше обратится нам во благо, и знаю, что сподобимся помощи от Бога, имея содействие ваших молитв. А если помолишься со мною об избавлении моем от забот и испросишь мне некоторое приращение в телесных силах, то Господь даст мне успех в исполнение желания моего – прийти и увидеть твою чинность.

Письмо 247 (255). К Виту, епископу Карров

Приветствует его, отправляя письмо сие с пресвитером Санктиссимом, возвращающимся с Запада. (Писано в 376 г).

О если б можно мне было каждый день писать к твоему благоговению! Ибо с тех пор, как опытом познал любовь твою, великое имею желание, во-первых, быть вместе с тобою, а если сие невозможно, по крайней мере писать к тебе и получать от тебя письма, чтобы и тебя извещать о делах своих, и мне знать твое положение. Но поелику не то бывает, чего хотим, а что Господь дает, то и должны принимать с благодарением; возблагодарил я Святаго Бога, что открывает мне случай писать к твоему благоговению по причине отъезда возлюбленнейшего и благоговейнейшего брата нашего сопресвитера Санктиссима, который подъял велий труд пути и в подробности перескажет тебе все, что заметил на Западе. За сие должны мы благодарить Господа и поклоняться Ему, чтобы и нам дал тот же мир и свободно могли мы принимать друг друга. Приветствуй от меня все о Христе братство.

Письмо 248 (256). К монахам

Услышав, что ариане сожгли их обители, св. Василий сперва надеялся, что монахи сии прибегнут к нему, а потом желал писать к ним, и, наконец, исполняет последнее, с пресвитером Санктиссимом посылая сие письмо, в котором утешает их надеждою будущей награды и просит молиться об умирении Церкви. (Писано в 376 г).

Возлюбленнейшим и благоговейнейшим братиям, сопресви-терам Акакию, Аэтию, Павлу и Силуану, и диаконам Силуану и Лукию, и прочим монашествующим братиям, – Василий епископ.

Услышав о тяжком этом гонении, воздвигнутом на вас, и о том, что вскоре после Пасхи люди сии "в судех и сварех" постившиеся (ср.: Ис. 58: 4), пришедши к вашим кущам, предали огню труды ваши, уготовляя вам нерукотворенную обитель на небесах, а себе собирая огонь, которым воспользовались ко вреду нашему, восстенал я о случившемся, не о вас соболезнуя, братия (да не будет сего), но о сих, столько погрязших в злобе, что до сего простерли свое лукавство. Но ожидал я, что все вы вскоре притечете к готовому пристанищу, к моему смирению, и был в надежде, что даст мне Господь отдохнуть от непрерывных мучений в ваших объятиях и что, на это бездейственное тело приняв прекрасный пот, какой источаете вы за истину, буду иметь некоторое общение в наградах, уготованных вам Судиею истины. Но как вам не пришло сего на мысль и вы не понадеялись найти у меня сколько-нибудь успокоения, то сам я желал иметь по крайней мере частые случаи писать к вам, чтобы, подобно тем, которые своими восклицаниями ободряют борцов, и мне в письмах провозгласить что-нибудь в поощрение ваше к продолжению доброго подвига. Но и это сделалось для меня неудобным по двум причинам: во-первых, не знал, где вы живете, а во-вторых, не многие от нас ходят к вам. Теперь же Господь привел ко мне возлюбленнейшего и благоговейнейшего брата, сопресвитера Санктиссима, чрез которого и приветствую любовь вашу, и прошу вас, радующихся и веселящихся, "яко мзда ваша многа на небесех" (Мф. 5: 12), помолиться о мне и, поелику имеете дерзновение пред Господом, неумолчно день и ночь вопиять к Нему, чтобы прекратил сию бурю в Церквах, возвратил людям пастырей и снова возвел Церковь в свойственное ей достоинство. Ибо уверен я, что если найдется голос, умилостивляющий Благаго Бога, то не отложит вдаль милость Свою, но вместе "со искушением" подаст уже нам "и избытие, яко возмощи понести" (ср.: 1Кор 10: 13). Целуйте от меня всю о Христе братию.

Письмо 249 (257). К монахам, притесняемым арианами

Доказывает, что гонимые, когда гонители их – христиане, должны надеяться не меньшей, но большей награды от Бога; увещевает не приходить в уныние оттого, что епископы изгнаны, некоторые из причта стали предателями и число заблуждающихся весьма велико. (Писано в 376 г).

Что говорил я сам с собою, услышав об искушении, какому подвергали вас враги Божий, то же самое признал приличным сказать вам и в письме, а именно, что во времена, почитаемые мирными, приобрели вы себе блаженство, уготованное гонимым за имя Христово. Ибо если делающие зло носят на себе приятное и вожделенное имя, то поэтому не надобно полагать, что дела их не враждебны. Война с единоплеменниками, по моему мнению, гораздо тяжелее, потому что от врагов объявленных и остеречься легче; но если враги среди нас, то по необходимости должны мы терпеть всякий вред. Этому подвергались и вы. Гонимы были и отцы ваши, но идолопоклонниками; расхищено было их достояние, разрушены домы и сами обращены в бегство враждующими на нас явно за имя Христово. Но явившиеся ныне гонители ненавидят нас не менее идолопоклонников, к обольщению же многих носят на себе имя Христово, так что гонимые не имеют даже утешения назваться исповедниками. Многие, и особенно люди простые, хотя и соглашаются, что терпим мы обиды, однако же не признают мученичеством смерти нашей за истину. Почему уверен я, что Праведным Судией уготована вам большая награда, нежели тогдашним мученикам, так как они и от людей получали единогласную похвалу, и от Бога ожидали награды, а вам за равные с ними заслуги нет чествования от людей, а поэтому и справедливо, чтобы в будущем веке уготовано вам было сугубое мздовоздаяние за труды, подъятые ради благочестия.

Почему умоляю вас не унывать в скорбях, но обновляться любовию к Богу и день ото дня возрастать в ревности, зная, что в вас должен сохраниться остаток благочестия, какой Господь, пришедши, найдет на земле (см.: Лк. 18: 8). И если епископы изгнаны из Церквей, сие да не приводит вас в колебание. Если в самом причте нашлись предатели, сие да не ослабляет упования вашего на Бога. Ибо не имена спасают нас, но произволение и истинная любовь к Сотворившему нас. Рассудите, что и в совещании на Господа нашего строили козни архиереи, книжники и старцы, а искренно принявшими учение оказались немногие из народа; рассудите, что в числе спасаемых не множество, а избранные Божии (см.: Мф.20:16: 22:14; Лк. 14: 24). Посему да не устрашает вас многочисленность народа, волнуемого, как вода в море ветрами. Ибо если и один кто спасается, как Лот в Содоме, должен держаться здравого суждения, имея непоколебимое упование о Христе, потому что Господь не оставит преподобных Своих.

Целуйте от меня все о Христе братство. Искренно молитесь о бедной душе моей.

Письмо 250 (258). К Епифанию, епископу

Благодарит Епифания за письма, за присланных братии, за участие в прекращении раздора между братиями на Елеоне; затрудняется быть их примирителем, но возвещает, что писал к Палладию и Иннокентию о несогласии своем дополнять чем-либо никейский Символ веры, кроме учения о Святом Духе; о деле антиохийском пишет, что всегда был и будет в общении с Мелетием, что общение с ним желательно было и св. Афанасию; что общения с Павлином никогда не имел не по его недостоинству, но по неукоризненности Мелетия; просит Епифания прекратить сей раздор и научить антиохийских братии необходимости исповедовать Три Ипостаси; заключает письмо сведениями, какие имеет о племени магусеев. (Писано около 377 г).

Письма, полученные от твоей досточестности, видимым образом опровергают мысль, будто бы и у нас уже исполнилось, что по предречению Господа давно ожидается, ныне же и действительным опытом подтверждается, а именно, что "за умножение беззакония изсякает любы многих" (ср.: Мф. 24: 12). Ибо подлинно немаловажно это доказательство любви, что, во-первых, помнишь о мне, человеке так малом и ничего не стоящем, а потом для посещения моего посылаешь братии, которые достойны быть вручителями мирных посланий. А это всегда реже можно видеть, когда уже все и на всех смотрят подозрительно. Нигде нет сердоболия, нигде нет сострадательности, нет братской слезы о бедствующем брате. Ни гонения за истину, ни всенародные стенания в Церквах, ни великое число окружающих нас бедствий не могут подвигнуть нас к попечительности друг о друге; напротив того, издеваемся над падениями, растравляем раны, поддерживаем нападения еретиков мы, которые по видимости держимся того же образа мыслей и, будучи согласны в самом главном, в одном чем-нибудь совершенно отделились друг от друга. Поэтому как же не подивиться человеку, который при таком положении дел обнаруживает чистую и не льстивую любовь к ближнему и через такую широту моря и суши, разделяющую нас телесно, услуживает нам всевозможным попечением о душах наших. В тебе же подивился я и тому, что с огорчением принял ты раздор братии на Елеоне и желаешь им сколько-нибудь сблизиться между собою. Но поелику не скрылось от тебя, что было выдумано некоторыми и произвело беспорядки в братстве, но и о сем приложил ты свое попечение, то похвалил я и за это. Но не признал я соответственным твоему благоразумию, что исправление такого дела предоставляешь мне, человеку, ни благодатию Божиею не водимому, потому что живу во грехах, ни в слове не приобретшему какой-либо силы, потому что от учений суетных отказался добровольно, а в догматах истины не снискал еще надлежащего навыка. Итак, писал я уже возлюбленным братиям нашим на Елеоне – Палладию, нашему единоземцу, и Иннокентию, родом из Италии, в ответ на написанное ими, что к никейскому исповеданию веры не можем прибавить чего-либо даже самого краткого, кроме славословия Духу Святому, потому что отцы наши о сем члене Символа веры упомянули кратко по той причине, что тогда не возникло еще о сем вопроса. Присовокупляемых же к сему исповеданию догматов о воплощении Господнем, потому что оные глубже моего разумения, не касался я исследованием и не принял, зная, что если однажды извратим простоту веры, то не найдем и конца речам, но противоречия поведут нас далее и далее и души простые будем смущать введением новостей.

Что касается до Церкви Антиохийской – разумею же единомысленную с нами, то даст Господь увидеть ее некогда пришедшей в единение! Ибо она в опасности всего скорее внять наветам врага, который злобится на нее за то, что там в первый раз водворилось наименование христиан. И как ересь отделяется там от православия, так и православие делится само в себе. Но как почтеннейший епископ Мелетий первый стал дерзновенно за истину, и добрым подвигом подвизался во времена Констанция, и Церковь моя была с ним в общении, наипаче возлюбив его за крепкое и неуклонное противоборство, то и я по благодати Божией доныне пребываю с ним в общении и пребуду, если угодно сие Богу. Ибо и блаженнейший папа Афанасий, прибыв из Александрии, весьма желал, чтобы установилось у него общение с Мелетием, но по злонамеренности советников союз их (чему лучше бы не быть) отложен до другого времени. Не приступал же я еще к общению ни с кем из превзошедших впоследствии, не их считая недостойными, но в Мелетии не находя, что требовало бы осуждения. И хотя многое слышал я о братии, но не поверил, потому что обвинителям не были противопоставлены обвиняемые, по написанному: "еда закон наш судит человеку, аще не слышит от него прежде и разумеет, что творит?" (Ин. 7: 51). Посему-то, досточестнейший брат, не мог я доселе писать к ним посланий, и не должно принуждать меня к этому. Миролюбивому же твоему намерению прилично будет не сочетавать одно, а другое расторгать, но отделившееся привести к тому единению, какое уже есть. Почему сперва молись, а потом всеми силами упрашивай, чтобы, отринув от сердца любочестие, сблизились они между собою – и для возвращения Церкви ее крепости, и для сокрушения кичливости врагов. Но в довольной мере утешило душу мою присовокупление твоею точностию к прочим прекрасным и точным рассуждениям, а именно, что необходимо исповедовать Три Ипостаси. Сему пусть будут научены тобою (и конечно, уже научены) антиохийские братия, потому что, без сомнения, не приимешь общения с ними, не приняв особенной предосторожности в этом именно.

А племя магусеев (на которое изволил ты указывать мне в другом месте) у нас многочисленно и рассеяно по всей почти области, происходит от поселенцев, в древности вышедших из Вавилонии. Они имеют свои особенные обычаи, не имея общения с другими людьми; и обратить к ним слово совершенно невозможно, потому что "уловлени" от диавола "в свою его волю" (ср.: 2Тим. 2: 26). Нет у них книг; нет наставников в догматах, но воспитываются, следуя неразумным обычаям, и сын от отца заимствует нечестие. А сверх этого, что и всякий видит, гнушаются они закланием животных как скверною и для своей потребности закалают животных чужими руками, любят беззаконные браки, огонь признают богом и тому подобное. Но о родословии от Авраама не говорил мне доселе ни один из магов, выдают же родоначальником своим какого-то Зарнуа. Более этого ничего не могу написать о них твоей досточестности.

Письмо 251 (259). К монахам Палладию и Иннокентию

Скорбит, что не мог внушить им мира, однако же ни на кого не сердится за сие; просит Палладия и Иннокентия не о частом посещении, но о непрестанных за него молитвах. (Писано около 377 г).

Сколько люблю вас, должны вы заключить по любви своей ко мне. И как всегда желательно мне быть посредником мира, так, не имея в том успеха, скорблю о сем. И как не скорбеть? Впрочем, ни на кого не могу враждовать за это, зная, что давно уже похищено у нас благо мира. Если же в других будет причина несогласия, то Господь да дарует успокоение производящим раздоры! Не требую от вас частых посещений, почему и не извиняйтесь передо мною в этом, ибо мне известно, что люди, избравшие жизнь многотрудную и своими всегда руками снискивающие себе необходимое, не могут на долгое время отлучаться из дома. Но где бы вы ни были, помните меня и молитесь о мне, чтобы иметь нам мир по крайней мере с самими собою и с Богом, и чтобы никакого мятежа не было в наших помыслах.

Письмо 252 (260). К Оптиму, епископу

По просьбе Оптима объясняет места Писания, именно же сказанное о Каине: "Всяк, убивый Каина, седмижды отмстится" (Быт. 4: 15), также сказанное Ламехом женам своим (Быт. 4: 23) и Симеоном – Марии (Лк. 2: 34–35). (Писано в 377 г).

И в другое время приятно мне было бы видеть сих прекрасных молодых людей, и по твердости их нрава, превышающей возраст, и по близости к твоему благоговению, почему можно ожидать от них чего-нибудь великого. Когда же увидел их пришедшими ко мне с письмом от тебя, удвоил свою любовь к ним. А когда прочел послание твое и увидел в нем и предусмотрительность в чтении Божественных Писаний, тогда возблагодарил Господа и пожелал благ как доставившим мне такое письмо, так, еще прежде них, самому писавшему оное.

Спрашивал ты, какое решение имеет это весьма известное и всеми так и иначе толкуемое изречение: "всяк, убивый Каина (επτά εκδικούμενα παραλύσει), седмижды отмстится" (Быт. 4: 15). А сим прежде всего сам о себе доказал ты, что в точности соблюдаешь правило, какое Павел дал Тимофею (см.: 1Тим. 4: 13–16) (ибо очевидным образом внимателен ты к чтению), а потом и меня, старика, который оцепенел уже и от лет, и от телесной немощи, и от множества скорбей, в большом числе окруживших меня ныне и со делавших жизнь мою тяжкою, и которого ты возбудил, однако ж, и когда охладел я, подобно животному, спрятавшемуся на зиму, сам горя духом, возвращаешь к некоторой бдительности и к жизненной деятельности. Итак, изречение сие может и просто быть понимаемо, и принимать различный смысл. Более простое значение, которое может представиться с первого взгляда, есть следующее: Каин за грехи свои должен понести седмикратное наказание. Ибо Праведному Судии несвойственно определять воздаяние равным за равное, но необходимо, чтобы положивший начало злу с избытком воздал должное, если ему и самому от наказаний сделаться лучшим и других уцеломудрить своим примером. Следовательно, поелику Каину определено понести за грехи свои седмикратное наказание, то сказано, что определенное о них по суду Божию приведет к концу (παραλύσει), кто убьет его. Вот смысл, который представляется в этом месте при первом чтении!

Но поелику ум людей трудолюбивых любит изведывать глубины, то спрашиваешь, как удовлетворяется правосудие седми -кратностию и что здесь отмщаемое (τά εκδικούμενα), – седмь ли это грехов или хотя один грех, но наказаний за один грех седмь? Писание число отпущения грехов всегда определяет числом седмеричным. Сказано: "колькраты аще согрешит в мя брат мой, и отпущу ему, до седми ли крат?" – спрашивает Господа Петр. И вот ответ Господа: "не глаголю тебе: до седмь крат, но до седмьдесят крат седмерицею" (ср.: Мф. 18: 21–22). Господь не перешел к другому числу, но многократно взяв седме-ричное, в нем положил предел отпущения. И после седми лет еврей освобождался от рабства (см.: Втор. 15: 12); седмь седмиц лет составляли знаменитый в древности юбилей (Лев. 25: 10), в который и земля субботствовала, и было прощение долгов, освобождение от рабства, и как бы восстановлялась новая жизнь в новом порядке, а прежняя седмеричным числом получала некоторый вид скончания. И это суть образы сего века, который протекает у нас в седмидневном круговращении и в который за грехи менее тяжкие, по человеколюбивой попечительности Благаго Владыки, возлагаются наказания, чтобы не предавать нас мучению в нескончаемый век. Итак, "седмикратность", по сродству с сим миром, потому что миролюбцы от того самого наиболее должны потерпеть вред, для чего решились они быть порочными. А под словом "отмщаемое" (τά εκδικούμενα) будешь ли разуметь грехи Каина, то найдешь их седмь; или наказания, положенные на него Судиею, то и в сем случае не погрешишь в разумении. В том, на что отважился Каин, первый грех – зависть, по причине предпочтения Авелева, второй – обман, с каким обращался к брату, сказав ему: "пойдем на поле" (Быт. 4: 8), третий – убийство, приращение зла; четвертый – братоубийство – еще высшая степень зла; пятый – что Каин сделался первым убийцею, оставив миру худой пример; шестой – обида, потому что заставил плакать родителей; седьмой – что солгал Богу, ибо на вопрос: "где Авель, брат твой?" отвечал: "не вем" (Быт. 4: 9). Итак, седмь вин, требующих "отмщения", отмщались убиением Каина. Ибо когда Господь сказал: проклята земля, "яже разверзе уста своя, прияти кровь брата твоего; и: стеня, трясыйся будеши на земли" (Быт. 4: 11: 12), и Каин говорит: "аще изгониши мя днесь от земли, и от лица Твоего скрыюся, и буду стеня и трясыйся на земли, и всяк обретаяй мя, убиет мя" (ср.: Быт 4: 14), тогда ответствует на сие Господь: "не тако: всяк, убивый Каина, седмижды отмстится" (Быт. 4: 15). Каин думал, что всякий может напасть на него, потому что нет ему безопасности на земле (так как земля проклята за него) и лишен он помощи Божией (так как Бог прогневался на него за убийство), и поелику ни от земли, ни от неба не остается ему защиты, говорит: "будет, всяк обретаяй мя, убиет мя". Слово обличает его ошибку, говоря: "не тако", то есть не будешь умерщвлен, потому что смерть для наказываемых составляет приобретение, освобождая их от горестей. Напротив того, надолго будешь оставлен в мире, чтобы наказания были соразмерны с тем, чего заслуживают твои грехи. Поелику же слово "отмщаемое" (τά εκδικούμενα) разумеется двояко, и как грех, за который производится отмщение, и как род наказания, которым производится отмщение, то посмотрим, точно ли седми родов истязаниям подвергнут был сделавший злое дело?

Исчислены выше седмь грехов Каиновых; теперь спрашиваем: седмь ли наказаний положено на Каина? И отвечаем на сие так: после вопроса Господня: где "Авель, брат твой?" (ср.: Быт. 4: 9), предложенного не с тем, чтобы узнать, но чтобы подать Каину случай к раскаянию, человеколюбивый Владыка присовокупил поясняющие слова сии. Ибо, когда Каин отрекся, тотчас обличает его, сказав: "глас крове брата твоего вопиет ко Мне" (Быт. 4: 10). Почему вопрос: "где Авель, брат твой?" давал Каину случай к сознанию греха, а не Богу служил к знанию дела. Ибо если бы Каин не имел над собою надзора Божия, то был бы у него предлог сказать, что он оставлен и что не дано ему никакого случая к раскаянию; но теперь явился ему врач, чтобы к нему прибег немощный, а он не только скрывает свой струп, но присовокупляет новую язву, присоединяя к убийству ложь: "не вем. Еда страж брату моему есмь аз?" (Быт. 4: 9). Отсюда уже считай наказания. Проклята земля ради тебя – первое наказание; "делаеши землю" (Быт. 4: 12) – это второе наказание, потому что наложена на него какая-то сокровенная необходимость, понуждающая его к возделыванию земли, так что невозможно ему успокоиться, хотя бы и захотел, но всегда будет жаловаться на враждебную ему землю, которую сам для себя сделал проклятою, осквернив ее братнею кровию. Итак, "делаеши землю". Тяжкое наказание – проводить время с ненавистниками, жить вместе с неприятелем, с непримиримым врагом: "делаеши землю", то есть, употребляя усилия в трудах земледельческих, никогда не будешь иметь отдыха, и день и ночь не оставляя трудов, но имея сокровенную необходимость, которая принуждает тебя к делам взыскательнее какого-нибудь немилосердного господина. "И не приложит дати силы своея" (Быт. 4: 12). Если бы не имеющая отдыха работа и доставляла какой-нибудь плод, то самый труд служил бы мучением для непрестанно усиливающегося и утомляющегося. Но поелику и работа не имеет отдыха, и утомление над землею бесплодно (потому что она "не даст силы"), то вот третье наказание – бесплодность трудов. "Стеняй и трясыйся будеши на земли". К трем предыдущим присовокупил новые два наказания – непрестанное стенание и трясение тела, потому что члены не имеют поддержки сил. Поелику худо воспользовался телесною силою, то отнята у него крепость, почему колеблется и приходит в потрясение, не может ни хлеба свободно поднести к устам, ни поднять пития, потому что лукавой руке после преступного действия не дозволено уже служить собственным и необходимым потребностям тела. Вот еще наказание, которое открыл сам Каин, сказав: "аще изгониши мя ныне от земли, и от лица Твоего скрыюся" (ср.: Быт. 4: 14). Что значит: "аще изгониши мя ныне от земли"? Вот что: если лишишь меня выгод, какие доставляет земля, потому что не в другое место переселен он, но сделался только чуждым благ земных. "И от лица Твоего скрыюся". Отлучение от Бога есть самое тяжкое наказание для благомыслящих. "И будет", – говорит, – "всяк обретаяй мя, убиет мя" (Быт. 4: 14). Выводит заключение вследствие предыдущих наказаний. Если изгнан я от земли, если скроюсь от лица Твоего, остается, чтобы убил меня кто ни есть. Что же Господь? "Не тако", но положил на нем знамение. Вот седьмое наказание, а именно: наказание не остается скрытным, но провозвещается всякому явственным знамением, что вот кто совершитель преступных дел! Ибо для рассуждающего здраво самое тяжкое наказание – стыд; известно, что оно будет и на Суде, потому что одни воскреснут "в жизнь вечную", а другие – "в стыдение и укоризну вечную" (ср.: Дан. 12: 2).

Следует другой сродный с ним вопрос, а именно: что значат Ламеховы слова, сказанные женам: "яко мужа убих в язву мне и юношу в струп мне, яко седмицею отмстится от Каина, от Ламеха же седмьдесят седмицею" (Быт. 4: 23–24)? Некоторые думают, что Каин убит Ламехом и до этого поколения длилась жизнь Каинова, чтобы время наказания было продолжительнее. Но сие несправедливо. Ибо Ламех, как видно, совершил два убийства, о которых сам пересказывает. Мужа "убих, и юношу, мужа в язву и юношу в струп". Посему иное язва и иное струп, иное муж, а иное – юноша. "Яко седмицею отмстится от Каина, от Ламеха же седмьдесят седмицею". Мне справедливо понести четыреста девяносто наказаний, если праведен суд Божий над Каином, чтобы он понес седмь наказаний. Ибо он как не у другого кого учился убивать, так и не видал, какое наказание несет убийца; а у меня пред глазами были этот стенящий и трясущийся, и великость гнева Божия; однако же я не уцеломудрился примером, потому и достоин потерпеть четыреста девяносто наказаний. Другие же некоторые обратились к следующему разумению, не согласному с церковным учением: от Каина до потопа прошло седмь родов, и всю землю постигла казнь, потому что разлитие греха было велико. А грех Ламехов для уврачевания своего имеет нужду не в потопе, но в Том Самом, Кто "вземлет грех мира" (ср.: Ин. 1: 29). Поэтому сочти роды от Адама до пришествия Христова, и найдешь, по родословию Луки (см.: Лк. 3: 23–38), что Господь родился в семьдесят седьмом преемстве. Итак, вот что исследовано мною по мере сил, между тем как многое, что могло бы войти в исследование, мною оставлено, чтобы не продлилось слово за пределы письма. Но твоему благоразумию достаточно и малых семян, ибо сказано: "Даждь премудрому вину, и премудрейший будет" (Притч. 9: 9), и: "слово приняв премудрый, восхвалит е и к нему приложит" (ср.: Сир. 21: 18).

А слова Симеоновы Марии не заключают в себе ничего разнообразного и глубокого. Ибо "благослови я Симеон, и рече к Марии матери Его: се, лежит Сей на падение и на востание многим во Израили, и в знамение пререкаемо, и Тебе же Самой душу пройдет оружие: яко да открыются от многих сердец помышления" (Лк. 2: 34–35). В этом случае подивился я тому, что, миновав предыдущие выражения как ясные, предложил ты вопрос об одном этом: "и Тебе же Самой душу пройдет оружие". Но мне и сие, как один и тот же "лежит на падение и на востание", и что значит "знамение пререкаемо" кажется не менее трудным, как и последнее: каким образом "душу" Марии "пройдет оружие"?

Посему думаю, что Господь нам "на падение и на востание" не в том смысле, что одни падают, а другие восстают, но в том, что падает в нас худшее, а восстает лучшее, потому что явление Господне истребляет плотские страсти и возбуждает душевные качества. Например, когда говорит Павел: "егда немощствую, тогда силен есмь" (ср.: 2Кор. 12: 10), – один и тот же и немоществует, и силен, но немоществует плотию, а силен духом. Так и Господь не подает случая одним к падению, так как другим к восстанию, потому что падающие падают из прямого положения, всегда пресмыкаясь по земле со змием, которому последуют. Поэтому неоткуда ему упасть, как уже низложенному неверием. Почему для ставшего во грехе первое благодеяние – пасть и умереть, а потом восстать и ожить правдою, но то и другое даруется нам верою во Христа. Пусть падет худшее, чтобы лучшему открылся случай восстать. Если не падет блуд, не восстанет целомудрие; если не сокрушится неразумие, не процветает в нас разумное. Вот в каком смысле Господь "на падение и на востание многим".

"В знамение пререкаемо". Известно, что собственно знамением в Писании называется крест. Ибо сказано: "положи Моисей змию на знамя" (ср.: Чис. 21: 8), то есть на крест. Знамение указывает на что-нибудь необычное и неприметное: простые видят его только, а вникающие умом в значение разумеют. Итак, поелику не прекращаются препирающиеся о вочеловечении Господнем – одни утверждают, что Господь принял на Себя тело, а другие – что пришествие Его было бестелесно; одни говорят, что имел Он тело страдательное, а другие – что некоторым призраком совершил домостроительство в теле; одни признают тело перстное, а другие – небесное; одни учат, что имел предвечное бытие, а другие, – что получил начало от Марии; то по сей причине Он "в знамение пререкаемо".

Оружием же называет слово искусительное, которое "судително помышлением, проходит до разделения души же и духа, членов же и мозгов" (ср.: Евр. 4: 12). Итак, поелику во время страдания Господня всякая душа подвергалась как бы некоторому борению, по слову Господа, сказавшего: "вси соблазнитеся о Мне" (ср.: Мф. 26: 31), то Симеон пророчествует и о Самой Марии; когда будет предстоять Кресту, видеть совершающееся, слышать произносимое, тогда, после свидетельства Гавриилова, после неизреченного ведения о Божественном зачатии, после великого показания чудес и в Твоей душе, говорит Симеон, произойдет некоторое треволнение. Ибо Господу надлежало вкусить смерть за всякого и, став умилостивительною Жертвою за мир, всех оправдать Своею Кровию. Посему и Тебя Самой, Которая свыше научена о Господе, коснется некоторое борение. И это есть оружие. "Яко да открыются от многих сердец помышления". Дает разуметь, что за соблазном при Кресте Христовом и в учениках, и в Самой Марии произойдет скорее некое уврачевание от Господа, утверждающее сердца их в вере в Него. Так видим, что и Петр после того, как соблазнился, тверже прилепился к вере во Христа. Посему человеческое облечено в немощи, чтобы обнаружилась крепость Господня.

Письмо 253 (261). К жителям Сизополя

Поелику в Сизополе учили некоторые, что Христос имел небесную плоть, и человеческие страсти переносили на самое Божество, то, отвергая сии лжеучения, доказывает, что бесполезно было бы для нас страдание Христово, если бы не принял Он одинаковой с нами плоти, и что Христом восприняты одни естественные страдания, а не причиняемые нам порочною жизнию. (Писано около 377 г).

Читал я письмо ваше, досточестнейшие братия, написанное вами о делах своих, и возблагодарил Господа, что и меня приняли вы в сообщники забот для попечения о необходимом для вас и стоящим вашего усердия; но восстенал я, услышав, что сверх смятения, производимого в Церквах арианами, и сверх превращения ими учения веры появились у вас еще другие какие-то новотолки, что, как писали вы мне, ввергает братию в великую печаль, потому что люди сии под видом учения, заимствованного из Писания, вводят новое и не привычное для слуха верных. Ибо писано вами, что есть у вас некие, ниспровергающие, сколько от них это зависит, спасительное домостроительство Господа нашего Иисуса Христа и обращающие в ничто благодать "велией тайны" (ср.: 1Тим. 3: 16), умолчанной от веков и явленной в свои времена, когда Господь, совершив все, что требовала попечительность о человеческом роде, в заключение всего даровал нам собственное Свое пришествие. Ибо вспомоществовал Он твари Своей сперва чрез патриархов, которых жития служили образцами и правилами для желающих следовать по стопам святых и с таковою же, как они, ревностию стремиться к совершению добрых дел; потом дал закон в помощь, преподав его чрез Ангелов рукою Моисея (Гал. 3: 19), а потом послал пророков, предвозвестивших имеющее быть спасение, судей, царей, праведников, творивших силы "рукою тайною" (Исх. 17: 16). После же всего этого в последние дни Сам явился во плоти, "раждаемый от жены, бываемый под законом, да подзаконныя искупит, да всыновление восприимем" (ср.: Гал. 4: 4–5).

Итак, если не было пришествия Господня во плоти, то Искупитель не дал цены за нас смерти и не пресек Собою царство смерти. Ибо если бы было иное – обладаемое смертию, а иное – воспринятое Господом, то смерть не прекратила бы своих действий; страдания богоносной плоти не послужили бы в нашу пользу; Господь не умертвил бы греха во плоти; не были бы сооживлены Христом мы, умершие во Адаме; не было бы воссоздано падшее, восстановлено ниспроверженное, усвоено Богу отчужденное от Него обольщением змия. Ибо все это разоряется утверждающими, что Господь пришел, имея небесное тело. На что нужна была Святая Дева, если не от смешения Адамова воспринята богоносная плоть? Кто же так дерзок, чтобы лжемудрыми словами и свидетельством Писания опять стал ныне возобновлять давно умолкшее учение Валентина? Ибо не новость – это нечестивое учение о мнимости (δόκησις), но давно начато суемудрым Валентином, который вырвал несколько речений у Апостола, построил себе злочестивое лжеучение, говоря, что Господь принял зрак раба, а не самого раба, что Он родился в подобии человека, а не самый человек воспринят Им. Близкое к сему, кажется, говорят и эти люди, о которых надобно сетовать как о производящих у вас новые смятения.

А утверждение, что человеческие страсти переходят на самое Божество, не показывает людей, которые соблюдают последовательность в мыслях и знают, что инаковы страдания плоти, ина-ковы – плоти одушевленной и инаковы – души, действующей в теле. Итак, плоти свойственно быть рассекаемой, умаляться и разлагаться, и опять – плоти одушевленной свойственно утомляться, чувствовать боль, алкать, жаждать, предаваться сну; а душе, действующей в теле, свойственны печали, беспокойства, заботы и тому подобное. Из сих страданий одни естественны и необходимы для живого существа, другие же навлекаются худым произволением по неустройству жизни и недостатку упражнения в добродетели. Из сего видно, что Господь принял на Себя естественные страдания в подтверждение истинного, а не мечтательного вочеловечения; а сколько ни есть страданий, производимых пороками и оскверняющих чистоту жизни нашей, те отверг Он как недостойные Пречистого Божества. Посему сказано, что родился Он "в подобии плоти греха" (Рим. 8: 3), не в подобии самой плоти, как им кажется, но "в подобии плоти греха"; почему, хотя воспринял Он плоть нашу с естественными ее страданиями, однако же "греха не сотвори" (1Пет. 2: 22). Но как смерть, которая Адамом передана нам во плоти, пожерта была Божеством, так и грех потреблен праведностию, которая во Христе Иисусе, почему в воскресении восприимем мы плоть ни смерти не подлежащую, ни греху не подверженную.

Вот, братия, тайны Церкви; вот предания отцов. Объявляю всякому человеку, боящемуся Господа и ожидающему Суда Божия, не увлекаться различными учениями. Кто инако учит и не приступает к здравым учениям веры, но, отвергнув словеса Духа, собственное свое учение ставит выше евангельских догматов, такового берегитесь. Да даст же Господь сойтись нам когда-нибудь вместе, чтобы при личном свидании восполнить, что не вошло в письмо мое. Ибо из многого написал я вам немногое, не желая выступать из пределов письма и вместе будучи уверен, что для боящихся Господа достаточно и краткого напоминания.

Письмо 254 (262). К Урвикию, монаху

Просит Урвикия писать к нему чаще и без отговорок и также уведомлять, кто у них держится здравой веры; обличает тех, которые, по дошедшим до св. Василия слухам, учат, что при воплощении Божество превратилось в плоть, и советует Урвикию такое нечестие подвергнуть церковному исправлению. (Писано около 377 г).

Хорошо ты сделал, что написал ко мне, потому что показал в этом немалый плод любви: и всегда так делай. Не думай, что нужны тебе оправдания, когда пишешь ко мне. Ибо разумею сам себя и знаю, что по природе всякий человек и со всеми равночестен, и преимущества наши не в роде, не в избытке имения, не в устройстве тела, но в преимущественном страхе Божием. Поэтому тебе, больше, нежели я, боящемуся Владыки, что препятствует в этом самом быть выше меня? Итак, постоянно пиши ко мне и уведомляй, каково братство твое и кто здраво ведет себя в вашей Церкви, чтобы знать мне, к кому надобно писать и на кого положиться. Поелику же слышу, что есть у вас люди, которые правый догмат о вочеловечении Господа искажают превратными предположениями, то умоляю их чрез любовь твою отстать от того нелепого мнения, какое, как сказывали мне иные, имеют они, а именно: что Сам Бог превратился в плоть и не Адамово принял смешение от Девы Марии, но собственным Своим Божеством преложился в вещественную природу.

Это нелепое учение весьма легко опровергнуть. Но поелику хула очевидна сама собою, то думаю, что для боящегося Господа достаточно и одного напоминания. Ибо если превратился, то и изменился. Но да не посмеем сего и сказать, и подумать, потому что Бог сказал: "Аз есмь, и не изменяюся" (ср.: Мал. 3: 6). Притом какая нам польза в вочеловечении, если не наше тело, соединенное с Божеством, преодолело державу смерти? Не чрез превращение Себя Самого составил Он собственное тело Свое, происшедшее в Нем как бы от огустения Божеского естества. Да и как необъятное Божество заключилось в объеме малого тела, если только превращено все естество Единородного? Но не думаю, чтобы кто-нибудь, имея ум и приобретя страх Божий, страдал сим недугом. Но поелику дошел до меня слух, что некоторые из находящихся при любви твоей подвержены сей немощи рассудка, то почел я необходимым не простое сделать приветствие, но включить в свое послание нечто такое, что может и назидать души боящихся Господа. Посему прошу вас подвергнуть сие церковному направлению и удаляться от общения с еретиками, зная, что равнодушие в этом уничтожает наше дерзновение о Христе.

Письмо 255 (263). К западным

От лица Восточных Церквей благодарит за утешительные послания и за присланных пресвитеров; просит и впредь не оставлять своим посещением или по крайней мере письмами; поелику Восточным Церквам не столько делают вреда явные ариане, сколько скрывающие зловерие свое под благовидною наружностию, то находит нужным объявить о последних поименно всем Церквам, и объявление сие сделать от лица западных; после сего описывает непостоянство Евстафия, перечисляет заблуждения Аполлинария и обвиняет Павлина, что принимает в общение последователей Маркелловых; наконец, заключает прошением сделать постановление о допущении к общению одних, отрекающихся от своих заблуждений, и об отлучении упорных. (Писано в 377 г).

Господь Бог наш, на Которого возложили мы упование, да дарует каждому из вас столько благодати к достижению уповаемого, сколько сами вы исполнили сердца наши радостию, и своими письмами, какие прислали вы к нам с возлюбленнейшими сопресвитерами нашими, и своим состраданием к нашим горестям, какое, по словам вышеупомянутых пресвитеров, возымели вы к нам, как облекшиеся "во утробы щедрот" (Кол. 3: 12). Ибо хотя раны наши остаются такими же, однако же доставляет нам некоторое облегчение и то, что есть готовые врачи, которые, если улучат время, в состоянии скоро уврачевать болезни наши. Почему снова и приветствуем, и просим вас чрез возлюбленных, если Господь даст вам возможность отправиться к нам, не замедлить вашим посещением, потому что посещение недужных требуется одной из важнейших заповедей. Если же Благий Бог и Премудрый Домостроитель нашей жизни соблюдает милость сию до другого времени, то по крайней мере пишите к нам, что только прилично вам писать в утешение угнетенных и в восстановление сокрушенных. Ибо много уже было сокрушений для Церкви, и велика наша скорбь о них, а помощи не ожидаем ниоткуда более, если не пошлет уврачевания нам Господь чрез вас, искренно работающих Ему.

Дерзость и бесстыдство арианской ереси, явным образом отторгшись от Тела Церкви, остаются при собственном своем заблуждении и немного вредят нам, потому что для всех очевидно нечестие ариан. А кто облекся в овчую кожу, показывает наружность приветливую и кроткую, внутренно же терзает нещадно стадо Христово и, поелику от нас вышел, удобно сообщает повреждение простодушным, те тяжки для нас, и от тех трудно остеречься. И желаем, чтобы о них вашею во всем точностию повещено было всем Церквам на Востоке, чтобы они или, вступив на правый путь, искренно принадлежали к нам, или, оставаясь в своем развращении, в себе одних заключили вред, не имея возможности передавать болезнь свою сближающимся с ними в неосторожном общении. Необходимо же упомянуть о них поименно, чтобы и сами вы имели сведение, кто производит у нас смятения, и объявили о сем в наших Церквах. Ибо наше слово для многих подозрительно, не по частным ли своим распрям думаем о них худо; а вы чем далее от них живете, тем более имеете достоверности у народа, не говоря уже о том, что в попечении об утесненных содействует вам и благодать Божия. Если же многие согласно определите одно и то же, то явно, что множество участвовавших в определении расположит всех к беспрекословному принятию самого определения.

Итак, один из причиняющих нам великую печаль есть Евстафий из Севастии, что в Малой Армении; он, в давности обучавшийся у Ария и, пока процветал в Александрии, сложивший лукавые хулы на Единородного, бывший последователь Ариев и считавшийся в числе самых искренних учеников, когда возвратился в отечество и блаженнейший епископ Кесарийский Гермоген осудил его за зловерие, дал исповедание здравой веры. И таким образом приняв от него рукоположение, по успении его тотчас обратился к Константинопольскому Евсевию, который и сам не меньше кого другого защищал злочестивое Ариево учение. Потом, выгнанный оттуда по каким-то причинам, когда пришел к соотечественникам, опять оправдался, злочестивое мудрование скрывая, а на словах выказывая некоторую правоту веры. И, достигнув случайно епископства, тотчас на Соборе, бывшем у них в Анкире, оказывается написавшим проклятие на догмат единосу-щия. Отсюда пришедши в Селевкию, с единомысленными ему совершил дело, которое всем известно. А в Константинополе опять согласился на все, что было предложено еретиками. Таким образом, удаленный от епископства по предварительном низложении в Мелетине средством к восстановлению своему придумал путешествие к вам. Что было ему предложено блаженнейшим епископом Ливерием, также на что сам он согласился, сие нам неизвестно, кроме того, что принес он послание о своем восстановлении и, представив оное Собору в Тиане, действительно восстановлен на прежнем месте. Он-то теперь разоряет ту веру, за которую принят, состоит в согласии с проклинающими догмат единосущия и стал вождем ереси духоборцев. Итак, поелику от сего есть у него возможность делать обиды Церквам и свободой, какая дана ему вами, пользуется он к совращению многих, то необходимо, чтоб с сего времени поправлено было дело и чтобы написали вы Церквам, на каких условиях он принят и почему ныне, переменившись, обращает в ничто милость, сделанную ему бывшими тогда отцами.

Второй по нем Аполлинарий; и он немало причиняет огорчения Церквам. Ибо при способности легко писать, имея язык, готовый свободно говорить о всяком предмете, наполнил он Вселенную своими сочинениями, не вняв охуждению того, который говорит: "хранися творити книги многи" (Еккл. 12: 12). А во множестве, без сомнения, как допущено им много и ошибок (ибо возможно ли "от многословия избежати греха" (ср.: Притч. 10: 19), так есть у него и богословские рассуждения, основанные не на доказательствах из Писания, но на человеческих началах; есть у него рассуждения о воскресении, сложенные баснословно, или лучше сказать, по-иудейски, – в которых говорит, что опять возвратимся к подзаконному служению, опять будем обрезываться, субботствовать, воздерживаться от яств, приносить Богу жертвы и поклоняться во храме Иерусалимском и, кратко сказать, из христиан сделаемся совершенно иудеями.

Что же может быть смешнее этого? Вернее же сказать, что может быть более сего чуждым евангельскому учению? Потом и сочинение о воплощении произвело столько смятения в братстве, что немногие уже из читавших сие сочинение сохраняют в себе первоначальный отпечаток благочестия; многие же, вняв нововведениям, обратились к вопросам и к спорным исследованиям о сих бесполезных речениях.

Павлин же подлежит ли какой укоризне, можете сказать о сем сами. А нас огорчает наклонностию к учениям Маркелла и тем, что последователей его допускает без различения в общение с собою. Вы же, досточестнейшие братия, знаете, что Маркеллово учение в ничто обращает все наше упование, Сына исповедуя не в собственной Ипостаси, но проявившимся и опять возвратившимся в Того, из Кого произошел, и об Утешителе не допуская, чтобы имел Он собственную Свою самостоятельность; почему не погрешит, кто ересь сию признает совершенно чуждою христианству и назовет ее искаженным иудейством.

Просим вас принять на себя попечение об этом. И сделайте сие, если соблаговолите написать всем Церквам на Востоке, что искажающие учение, если исправятся, будут приняты в общение; а если захотят упорно остаться при своих нововведениях, будут отлучены от Церквей. Должно ли было и нам в совокупном заседании с вашим благоразумием подвергнуть сие общему рассмотрению, сами того не знаем. Но поелику время не позволяет сего и медлить вредно, потому что производимый ими вред укореняется, то по необходимости послали мы братии, чтобы, недосказанное в письме доведя до вашего сведения, побудили ваше благоговение подать Церквам Божиим требуемую помощь.

Письмо 256 (264). К Варсе, епископу Едессы, находящемуся в изгнании

При открывшемся случае писать с Домнином и его спутниками приветствует Варсу и просит молиться о Церкви, чтобы Господь дал ей мир, если только близко уже время отступления. (Писано около 377 г).

Истинно боголюбивейшему и всякого уважения и почтения достойному епископу Варсе Василий желает о Господе радоваться.

Когда отправлялись к твоему благоговению искреннейшие братия Домнин и прочие, охотно воспользовался я сим случаем писать к тебе и приветствую тебя чрез них, моля Святаго Бога до того времени сохранить меня в сей жизни, пока не сподоблюсь увидеть тебя и насладиться дарованиями, какие в тебе. Помолись только, прошу тебя, чтобы Господь вконец не предал нас врагам Креста Христова, но соблюл Церкви Свои до времени мира, который когда возвратит нам, известно Ему только, Праведному Судии. Ибо возвратит и не оставит нас вовсе. Но как израильтянам определил седмидесятилетнее для наказания их за грехи пленение, так Он, Всесильный, и нас, может быть, предав на определенное некое время, воззовет когда-нибудь и восстановит в прежний мир, если только неблизко уже отступление, и совершающееся ныне не служит предначатием пришествия антихристова. Но что ни было бы, молись, чтобы Благий или отъял скорби, или нас сохранил непреткновенными в скорбях. Целую чрез тебя все собрание, удостоившееся быть при твоем благоговении. Все, со мною находящиеся, приветствуют твое благоговение. Здравым, благодушествующим и молящемся о мне да сохранен будешь для Церкви Божией благодатию Святаго!

Письмо 257 (265). К Евлогию, Александру и Арпократиону, епископам Египетским, находящимся в изгнании

Благодарит Бога, что через сих исповедников промышляет о спасении тех, у кого в изгнании; хвалит их ревность по православию, побудившую и св. Василия отправить к ним письмо сие с диаконом Елпидием; одобряет их за то, что не обольстились лжеумствованиями Аполлинария; и по сему случаю перечисляет его нечестивые учения о Святой Троице, о воплощении, об обетованиях; жалуется, что исповедники сии приняли в общение с Церковию учеников Маркелловых без согласия Западных и Восточных Церквей; желает знать условия, на каких они приняты. (Писано в 377 г).

Во всем находим великое домостроительство Благаго Бога о Церкви Своей; посему и то, что по видимости прискорбно и встречается с нами совершенно не по желанию нашему, к пользе многих домостроительствуется непроницаемой премудростию Божиею и неисследованными судами правды Божией. Вот и вашу любовь, воздвигнув из Египта и введя в середину Палестины, поселил здесь Господь, по примеру древнего Израиля, которого чрез пленение ввел в землю ассирийскую и путешествием святых угасил там идолослужение. Так и теперь находим то же, рассуждая, что Господь, делая видимым ваше рабство за благочестие, как вам чрез изгнание открыл поприще для блаженных подвигов, так и тем, которые видят ваше доброе произволение, даровал ясные образцы к улучшению спасения.

Поэтому, когда по благодати Божией узнал я правоту вашу в вере, узнал и попечительность вашу о братстве, и что вы не слегка и с небрежением делаете общеполезное и необходимое для спасения, предпочитаете же все, что только может содействовать к созиданию Церквей, тогда рассудил, что справедливо будет приобщиться к вашей благой части и чрез письмо сие вступить в союз с вашим благоговением. А для сего и послал я к вам возлюбленнейшего брата моего и сослужителя Елпидия, чтобы и письмо принес, и вместе сам мог пересказать вам, что не узнаете из письма.

Особливо же в желании союза с вами утвердил меня слух о ревности вашего благочестия к православию, так что ни множество сочинений, ни разнообразие лжеумствований не поколебали твердость вашего сердца, но как ознакомились вы с нововводи-телями, учащими вопреки апостольским догматам, так не согласились хранить в молчании, какой производят они вред. Ибо действительно во всех, домогающихся мира Господня, нахожу великую скорбь по причине всякого рода нововведений, сделанных Аполлинарием Лаодикийским, который тем более печалит меня, что вначале, по-видимому, принадлежал к нам. Терпеть что-нибудь от явного врага, как ни было бы это болезненно, сносно еще некоторым образом для страждущего, как и написано: "аще бы враг поносил ми, претерпел бых убо" (Пс. 54: 13). Но испытать сколько-нибудь вреда от человека единодушного и близкого – это совершенно несносно, в этом ничем невозможно утешиться. От кого ожидали, что будет споборником в истине, того находим теперь полагающим много препятствий для спасающихся, потому что развлекает ум их и отводит от правоты догматов. Ибо и в делах его какой не допущено дерзости и запальчивости? И в словах его чего не придумано отважного и опасного? Не вся ли Церковь разделилась на части, особливо когда в Церкви, управляемые православными, присланы от него нарочные, чтобы производить расколы и составлять особенное какое-то соборище? Не подвергается ли осмеянию "велия благочестия тайна" (ср.: 1Тим. 3: 16), когда епископы ходят без народа и клира, носят одно пустое имя и ничего не могут сделать к преспеянию благовествования мира и спасения? Рассуждения его о Боге не исполнены ли нечестивых учений, потому что в сочинениях сих возобновлено им ныне древнее нечестие суемудрого Савеллия? Если то, что распускают по рукам севастийцы, не врагами сложено, но в действительности его сочинение, то не оставил он и возможности превзойти его в нечестии, утверждая, что один и тот же Отец, и Сын, и Дух, предлагая и другие еще темные и нечистые речи, которых не согласен я даже принять в слух свой, желая не иметь никакой части с произносящими такие слова. Не приведено ли им в слитность учение о вочеловечении? Не стало ли для многих сомнительным спасительное домостроительство Господа нашего от его грязных и затемненных вопросов о воплощении? Все это собрать и подвергнуть обличению – потребно долгое и длинное слово. Кто в такой степени ослабил и исказил, обратил в ничто сказанное об обетованиях, как сделано это его баснословием? Блаженное упование, предоставленное жившим по Евангелию Христову, осмелился толковать он так низко и грубо, что превратилось оно "в бабьи басни" (ср.: 1Тим. 4: 7) и иудейские сказания (см.: Тит. 1: 14). Снова обещается возобновление храма, соблюдение подзаконного служения, и опять архиерей преобразовательный – после Архиерея истинного; жертва за грехи – после Агнца Божия, вземлющего грех мира; частные крещения – после единого Крещения; пепел юнчий, кропящий Церковь, чрез веру во Христа "не имущу скверны, или порока, или нечто от таковых" (Еф. 5: 27); очищение от проказы – после освобождения от страдательности в воскресении; приношение "ревнования" (Чис. 5: 18) – где ни женятся, ни посягают; хлебы предложения – после Хлеба, сшедшего с небес; горящие светильники – после истинного Света: одним словом, если ныне "закон заповедей упразднен ученьми" (ср.: Еф. 2: 15), то явно, что тогда учения Христовы будут заменены законными предписаниями. При этом стыд и замешательство покрыли лица наши, а тяжкая печаль наполнила сердца наши. Почему умоляю вас, как сведущих врачей, умеющих с кротостию вразумлять противящихся, чтобы сделали вы опыт, и привести его к церковному благочинию, и внушить ему презрение к многословным сочинениям, потому что он подтвердил сам собою слово притчи, что невозможно от многословия избежать греха (см.: Притч. 10: 19). С твердостию же предложите ему догматы православия, чтобы и исправление его сделалось явным, и раскаяние стало известным братиям его.

Справедливо будет напомнить вашему благоговению и о последователях Маркелла, чтобы не сделать вам о них какого-либо неосмотрительного и легкого постановления. Но поелику Маркелл ради нечестивых учений отошел от Церкви, то последующих ему тогда уже надлежит принимать в общение, когда предадут проклятию ересь сию, чтобы вступающие в союз со мною чрез ваше посредство были принимаемы всем братством. Ибо теперь немалая скорбь объяла многих, когда услышали, что с пришедшими к вашей досточестности вступили вы в сношение и допустили их до церковного общения. Между тем надлежало вам знать, что по благодати Божией не одни вы на Востоке, но имеете многих на стороне своей, которые защищают православие отцов, изложивших в Никее благочестивый догмат веры, и что на Западе все согласны как с вами, так и с нами: мы, получив и от них список исповедания веры, храним у себя, последуя здравому их учению. Итак, надлежало вам удостоверить всех, находящихся в единении с вами, чтобы и дело ваше еще более утвердилось согласием многих, и мир не расстраивался, когда с принятием одних отступают другие. А таким образом прилично было вам основательно и спокойно подумать о делах, имеющих важность для всех Церквей во Вселенной. Ибо не тот достоин похвалы, кто скоро дает какое-либо определение, напротив того, кто твердо и непоколебимо установляет правила на каждый случай, так что мнение его, и в последующее время будучи исследовано, оказывается достойным одобрения, – тот угоден Богу и людям, как устрояющий "словеса своя на суде" (Пс. 111: 5).

Вот что вымолвил я пред вашим благоговением, сколько позволили то мне пределы письма, чрез которое вел беседу с вами. Да дарует же Господь быть нам когда-нибудь вместе, чтобы, вместе с вами благоустроив все к примирению Церквей Божиих, вместе же с вами получить награду, какая Праведным Судией уготована верным и мудрым домостроителям! А теперь пока соблаговолите прислать ко мне условия, на которых вы приняли последователей Маркелла, зная то, что хотя сами по себе соблюли вы все предосторожности, но такого дела не должно предоставлять себе одним, а надобно, чтобы находящиеся в общении с вами и на Западе, и на Востоке были согласны на их восстановление.

Письмо 258 (266). К Петру, архиепископу Александрийскому

Извиняется в том, что не уведомил его о поступке исповедников, потому что привык равнодушно видеть неприятности не только от врагов веры, но и от единоверных; извещает, что писал к ним, о чем надлежало; благодарит Петра, что, исправив сие дело, доводит до его сведения, что в ожидании его решения не давал еще ответа галатам, которых надеется ввести в Церковь; изъявляет свое негодование, что Дорофей в обращении с ними не соблюл кротости, и свою скорбь, что Мелетий и Евсевий причисляются в ариан, и доказывает, что примирение с ними будет полезно для всей Церкви. (Писано в 377 г).

Прекрасно и как прилично было духовному брату, научившемуся у Господа истинной любви, напал ты на меня за то, что не обо всем здешнем, и важном, и неважном, довожу до твоего сведения. Ибо на тебе лежит обязанность заботиться о наших делах, а на мне – доносить любви твоей о том, что делается у нас. Но знай, досточестнейший и возлюбленнейший для меня брат, что непрерывные скорби и сильная эта буря, которая ныне приводит в потрясение Церкви, делают меня не обращающим уже внимания на происходящее. Как стук обращается в привычку тем, у кого непрестанно бывает поражен им слух в кузнице, так и я непрерывностию странных известий приобучен наконец с несмущенным и неустрашимым сердцем слышать всякую необычайность. Поэтому что издавна замышляется против Церкви арианами, как ни много таких замыслов, как они ни важны и сколько ни говорят о них в целой Вселенной, – все это для меня сносно, потому что делается явными врагами и противниками учения истины; и дивлюсь я арианам, когда не сделают они обычного им, а не когда отваживаются против благочестия на что-нибудь важное и безрассудное. Печалит же меня и смущает, что делают единомышленные и единоверные с нами. Впрочем, и это, так как часто бывает и непрестанно поражает мой слух, не кажется мне странным. Почему и сам я не был тронут недавно происшедшими беспорядками, и твоего не потревожил слуха, частию зная, что молва сама собою доведет весть о случившемся, частию же выжидая, чтобы другие стали вестниками неприятного, а сверх того находя и неприличным сердиться на подобные проступки, как будто негодуя на то, что презрели меня.

Впрочем, тем, которые сделали это, писал я, как следует, умоляя их, чтобы, поелику тамошние братия впали в некоторое разномыслие, не отступали они от любви, исправления же ожидали от тех, которые могут по церковным правам врачевать проступки. И как ты совершил уже сие, прекрасно и по долгу своему подвигшись на такое дело, то похвалил я тебя и возблагодарил Господа, что у тебя сохраняется останок древнего благочиния и что Церковь не утратила своей крепости во время моего гонения, потому что вместе со мною не были гонимы и правила.

Поэтому, неоднократно утруждаемый галатами, не мог еще я отвечать им, ожидая ваших приговоров. И теперь, если даст Господь и захотят терпеливо меня выслушать, надеюсь привести людей сих в Церковь, не подвергаясь укоризне, будто бы сам я отделился к маркеллианам, но их со делав членами Тела Церкви Христовой, чтобы это худое нарекание, навлеченное ересью, было уничтожено присоединением их ко мне и сам я не понес стыда как приложившийся к ним.

Но огорчил меня брат Дорофей, который, как сам ты писал, не совсем приятно и кротко беседовал с твоею чинностию. И это приписываю затруднительности обстоятельств. Ибо, видно, ни в чем не успеваю я по грехам своим, если и ревностнейшие из братий не оказываются кроткими и способными к возлагаемым на них служениям, не исполняя всего согласно с моим желанием.

Возвратясь, пересказывал он мне разговор свой с твоею досточестностию при честнейшем епископе Дамасе и опечалил меня, сказав, что боголюбивейшие братия, сослужители мои Мелетий и Евсевий, причислены к последователям Ария. Но если бы и ничто другое не подтверждало их православия, то по крайней мере нападения на них ариан для рассуждающих здравомысленно служат немаловажным доказательством их правоты. А твое благоговение обязывается к единению с ними в любви и общением в страданиях за Христа. Будь уверен в том, воистину досточестнейший, что нет такого речения в православии, которое бы сими мужами не было проповедано со всяким дерзновением при свидетеле Боге и в моем присутствии. А я и на один час не принял бы общения с ними, если бы нашел их храмлющими в вере. Но, если угодно, оставим прошедшее и положим некоторое начало к миру для последующего времени. Ибо все мы имеем нужду друг в друге, подобно членам, связанным между собою взаимным общением, и особенно имеем нужду теперь, когда Восточные Церкви смотрят на нас и в нашем единомыслии найдут для себя опору и утверждение; а если узнают, что вы имеете какое-либо подозрение друг на друга, то ослабеют и опустят руки свои в противоборстве с противниками веры.

Письмо 259 (267). К Варсе, епископу Едессы, находящемуся в изгнании

И болезнию, и делами церковными удерживаемый от свидания с Варсою, приветствует его сим письмом и посылает при оном некоторые подарки; просит Варсу молиться о нем и о Церкви и не огорчаться, что св. Василий, будучи занят делами, не соблюдает всего, требуемого приличием, и редко пишет, причем, может быть, и не все Василиевы письма доходят до Варсы. (Писано в исходе 377 или в начале 378 г).

По расположению, какое имею к твоему богочестию, желал я сам прийти к тебе, облобызать истинную любовь твою и прославить Господа, Который возвеличился в тебе, и досточестную старость твою соделал известною во Вселенной для всех, боящихся Его. Но поелику преодолевает меня тяжкий телесный недуг, лежат на мне бесчисленные заботы о Церквах и не могу так свободно располагать собою, чтобы идти куда хочу и видеться с кем желаю, то письмом сим утоляю желание свое насладиться твоими добротами и прошу высокое твое благоговение помолиться о мне и о Церкви, чтобы Господь дал мне непреткновенно прейти остальные дни или часы моего пресельничества и даровал мне увидеть мир Церквей Его и услышать как о прочих сослужителях и сподвижниках твоих, чего им желаю, так и о тебе самом, чего люди твои день и ночь просят у Господа правды. Знай же, что хотя не писал я часто и сколько должен был писать, однако же писал к твоему богочестию. Но, может быть, приветствий моих не могли сберечь те братия, которым поручал я доставление письма. Теперь же, когда дождался я, что наши отправляются к твоей досточестности, и с охотою вручил им письма и послал нечто, что соблаговолили без гордости принять от моего смирения и благословить меня в подражание патриарху Исааку (см.: Быт. 27: 27). А если, будучи занят делами, когда ум погружен у меня во множестве забот, не соблюл я в чем-нибудь приличия, то не ставь мне сего в вину и не огорчайся, но подражай своему во всем совершенству, чтобы и я, как и все прочие, наслаждался твоею добродетелию. Здравым, благодушествующим о Господе и молящимся о мне да будешь дарован мне и Церкви Божией!

Письмо 260 (268). К Евсевию, живущему в изгнании

Благодарит Бога за хранение Евсевиевой жизни среди окружающих опасностей; изъявляет надежду на возвращение Евсевия по молитвам церковным; после известий, полученных о нем от диакона Ливания, ожидает новейших уведомлений если не от кого-нибудь скорее, то от возвратившегося пресвитера Павла; объясняет, что сему Павлу ничего не дано в руки из опасения, что дорога покрыта разбойниками и беглыми; по восстановлении же тишины обещает кого-нибудь прислать из своих. (Писано в 378 г).

И в наше время показал Господь, что не оставляет преподобных Своих, великою и сильною рукою Своею приосенив жизнь твоего преподобия. Ибо находим в этом почти подобие того, как святой, не пострадав, пребывает во чреве китовом и боящийся Господа не терпит вреда в сильном огне; потому что и твое бо-гочестие сохранил Господь невредимым, когда, как слышу, повсюду окружала нас война. И о если бы Всемогущий Бог соблюл и впоследствии сие многожеланное зрелище для меня, пока я еще жив, или по крайней мере для других, ожидающих твоего возвращения как собственного своего спасения! Ибо уверен, что Человеколюбец, призирая на слезы Церквей и на воздыхания, какими воздыхают о тебе, сохранит тебя для мира, пока продлит милость к просящим Его день и ночь. Итак, что сделано против вас до прибытия возлюбленного брата нашего и сослужителя Ливания, достаточно узнал я в проезд от него; а касательно того, что было в этом времени, имею нужду в уведомлении. Ибо слышу, что в этот промежуток времени постигли места сии большие и жесточайшие бедствия, о которых, если можно, скорее, а в противном случае по крайней мере от благоговейнейшего брата нашего сопресвитера Павла, по возвращении его, хотелось бы услышать, чего желаем, а именно, что жизнь ваша сохраняется невредимою и безопасною. Поелику же слышно, что вся дорога наполнена разбойниками и беглыми, то побоялся я дать что-нибудь в руки брату, чтобы не сделаться виновным и в смерти его. А если Господь даст сколько-нибудь тишины, потому что слышу о приходе войска, постараюсь послать кого-нибудь из своих, чтобы навестил вас и подробно уведомил меня обо всем, что у вас делается.

Письмо 261 (269). К супруге военачальника Аринфея, утешительное

Утешает ее в смерти супруга напоминанием общей человеческой участи, представлением великих заслуг супруга в сей жизни и блаженством его в будущей, как сподобившегося пред кончиною принять Святое Крещение по ее совету и старанию, наконец, надеждою награды за терпение. (Писано в 378 г).

При твоем положении было бы прилично и сообразно с долгом самому мне быть у тебя и принять участие в случившемся с тобою. Ибо таким образом утолил бы я и собственную свою скорбь, и перед твоею честностию выполнил бы долг утешителя. Поелику же тело мое не терпит дальних переездов, то приступаю к беседованию с тобою на письме, чтобы не подумал кто, будто бы совершенно для меня чуждо случившееся с тобою.

Итак, кто не сетовал о сем человеке? У кого такое каменное сердце, чтобы не пролил о нем горячей слезы? Меня же преимущественно исполнило сие печали, когда представил себе, какое почтение оказывал он собственно мне, сколько покровительствовал вообще Церквам Божиим. Но, впрочем, рассудил я и то, что, будучи человеком и выполнив обязанности свои в жизни сей, в надлежащее время взят он опять Богом, распорядителем дел наших. Прошу и твое благоразумие, размыслив о сем, спокойно принять постигшее тебя и, сколько можно, с равнодушием переносить несчастие. Достаточно, правда, и самих обстоятельств, чтобы умягчить твое сердце и дать место рассудку; однако же сильная любовь твоя к мужу и доброта ко всем заставляют меня опасаться, чтобы по простоте нравов, глубоко уязвившись скорбию, не предалась ты горести. Поэтому как всегда полезно учение Писания, так всего более в подобных обстоятельствах. Посему помни приговор Сотворившего нас, по которому все мы, происходящие из земли, опять возвращаемся в землю (см.: Быт. 3: 19), и нет столько великого, чтобы оказался недоступным сему разрушению.

Согласен и я, что прекрасен и велик был этот чудный муж, что душевная доблесть равнялась в нем телесной силе, что та и другая не могла быть в большей степени; однако же он был человек и умер, как Адам, как Авель, как Ной, как Авраам, как Моисей и как всякий другой, кого ни наименуешь из причастных того же естества. Потому не будем жаловаться на то, что он отнят у нас; но поелику прежде жили с ним вместе, будем благодарить за сие Сочетавшего. Ибо потеря мужа для тебя есть нечто общее с другими женами, но, думаю, что ни одна из жен не может в равной мере похвалиться супружеством. Ибо действительно Творец наш создал мужа сего как образчик для человеческой природы; почему к нему были обращены все взоры: его дела прославили все; живописцы и ваятели не в состоянии были изобразить его, как должно; а историописатели, повествуя о военных его подвигах, кажутся невероятными, как рассказывающие баснь. Почему многие не соглашались верить молве, которой принесена эта плачевная весть, и вовсе не допускали, что умер Аринфей. Впрочем, он потерпел то же, что последует и с небом, и с солнцем, и с землею.

Он отходит от нас, положив славный конец жизни, не старостию согбенный, ничего не уступив из своей знаменитости; как велик был в настоящей жизни, так велик и в будущей; от настоящей блистательности не понес никакой утраты в ожидаемой славе, потому что пред самым исшествием из жизни всю душевную скверну омыл "банею пакибытия" (Тит. 3: 5). И поелику в этом сама ты была его попечительницею и содейственницею, то почерпни в сем величайшее для тебя утешение и от настоящего обратись душою к попечению о будущем, чтобы и тебе сподобиться за добрые дела получить одинаковое с ним место упокоения.

Пощади престарелую матерь, пощади юную дочь, для которых одна ты осталась утешением. Будь примером мужества для прочих жен; итак, умерь горесть, чтобы и тебе изгонять печали из сердца, и чтобы печаль не поглотила тебя. При всяком случае имей в виду великую награду терпения, какую Господь наш Иисус Христос обетовал в воздаяние за содеянное в жизни.

Письмо 262 (270). Без надписи, о похищении девицы

Выговаривает пресвитеру, что не преследовал судом своим похитителя, и предписывает: похищенную, отыскав, возвратить родителям; хищника провозгласить отлученным и лишить общения в молитвах, три года не допускать до общения в молитвах и каждого из способствовавших похищению, со всем домом его, такому же наказанию подвергнуть и всех жителей селения, которое укрывало у себя похищенную. (Писано после 374 г).

Весьма прискорбно для меня удостовериться, что вы и не оказали негодования на поступок запрещенный, и не в состоянии были рассудить, что это похищение есть нарушение законов общежития, насилие человеческой жизни и оскорбление людям свободным. Ибо знаю, что если бы все держались таких мыслей, то не было бы никакого препятствия давно уже изгнать из нашего отечества навык к этому злу. Итак, воодушевись в настоящем деле христианскою ревностию; вооружись против преступления, как должно; и девицу, где ни отыщешь, употребив все усилие, отними и возврати родителям; а самого похитителя лиши общения в молитвах и провозгласи отлученным, также и тех, которые помогали ему, по сделанному мною еще прежде постановлению, каждого со всем домом его лиши на три года общения в молитвах. И то селение, которое приняло к себе похищенную, скрывало ее и даже удерживало силою, не исключая никого из жителей оного, отлучи также от общения в молитвах, чтобы все научились, похитителя, как змею или другого какого зверя, почитая общим врагом, гнать от себя, а обиженным оказывать покровительство.

Письмо 263 (271). К Евсевию, другу

Изъявляет сожаление, что не застал сего товарища по учению в том городе, в который прибыл по следам его; представляет его вниманию одного неукоризненного и близкого к себе пресвитера Кириака. (Писано в последние годы жизни св. Василия).

Вскоре по твоем удалении и даже по следам твоим прибыв в город, сколько был я опечален тем, что не нашел тебя, нужно ли и говорить об этом тебе, такому человеку, который не имеет нужды в словах, но знаешь по опыту, потому что и сам терпел подобные неудачи. Ибо как было для меня дорого видеть и обнять превосходного во всем Евсевия и снова возвратиться воспоминанием к своей юности и припомнить те дни, когда были у нас и один кров, и один очаг, и тот же наставник, когда и отдых, и занятие, и роскошь, и скудость – все делили мы между собою поровну. Как дорого, думаешь, ценил я, что все это обновлю в памяти при свидании с тобою, и, сбросив с себя эту тяжелую старость, опять, по-видимому, из старика сделаюсь молодым? Но насладиться сим не дано мне. Впрочем, не отнята возможность беседовать с твоею ученостию чрез письмо и тем по возможности утешить себя; потому что встретил я почтеннейшего сопресвитера Кириака, которого хвалить и делать к тебе близким чрез твое посредство стыжусь я; ибо могут подумать, что берусь за излишнее дело, представляя тебе твою же преимущественную собственность. Но поелику мне должно быть свидетелем истины и духовно соединенным со мною уделять то, что есть у меня лучшего, то хотя полагаю, что и тебе известно неукоризненное священство сего человека, однако же и сам со своей стороны подтверждаю то же, имея сведение, что ни в чем не нападают на него даже те, которые на всех налагают руки и не боятся Господа. А от них если бы и было что, и в таком случае этот человек не сделался бы недостойным. Даже на кого нападают враги Господни, тех более утверждают на их степени, нежели отъемлют у них сколько-нибудь из пребывающей в них благодати Духа. Однако же, как сказал я, ничего не выдумано против сего человека. Итак, и для собственной своей пользы, и в угодность мне соблаговоли воззреть на него как на пресвитера неукоризненного, пребывающего со мною в единении и заслуживающего всякое уважение.

Письмо 264 (272). К Софронию, магистру

Известясь чрез диакона Актиака, что Софроний, вняв клеветам на св. Василия, гневается на него, изъявляет удивление, что слушает он льстецов, и свидетельствует о себе, что с детства и до старости никого не предпочитал Софронию, а потому не мог предпочесть ему и Имития, и что в деле Мемнониевом нимало не шел против Софрония; и, пересказывая, что говорил по делу сему, просит отложить подозрения и Василиево к себе благорасположение почитать выше всякой клеветы. (Писано в последние годы Василиевой жизни).

Извещал меня диакон Актиак, что некоторые возбудили в тебе огорчение против меня своей клеветою, будто бы недружелюбно расположен я к твоей честности. А я и не подивился, что такого мужа сопровождают льстецы. Ибо людям весьма сильным обыкновенно оказываются такие низкие услуги: иные по недостатку собственных добрых качеств, которыми бы могли привести себя в известность, входят в милость чрез обнаружение чужих недостатков. И как ржа в пшенице есть тля, зарождающаяся в самой пшенице, так почти и ласкательство, вкрадывающееся в дружбу, губительно для самой дружбы. Поэтому, как сказал, не подивился я, что иные, как шмели вкруг ульев, жужжат в твоем блистательном и чудном доме. Но весьма удивительным и вовсе неожиданным показалось мне то, что ты, человек особенно известный степенностию нрава, согласился подставить им оба уха и принять клевету на меня, который, с юного возраста до этой старости питая любовь ко многим, никого, сколько знаю, не предпочитал в дружбе твоему совершенству. Ибо хотя бы не убеждал меня разум любить тебя при таких твоих совершенствах, достаточно было бы привычки, приобретенной с детства, чтобы привязать меня к душе твоей. А тебе известно, сколько навык силен в дружбе. Если же не показываю ничего соответственного такому расположению, то извини мою немощь. И сам ты в доказательство благорасположения, конечно, потребуешь от меня не дел, но одного произволения, желания тебе всего лучшего. И не дай Бог дойти тебе когда-нибудь до того, чтобы иметь нужду в благодеянии столь малых людей, как я!

Поэтому как стал бы я говорить или действовать вопреки тебе по делу Мемнониеву? Ибо диакон рассказывал мне это. Как предпочел бы дружбе твоей богатство Имития, человека, до такой степени расточающего свое имущество? Но во всем этом нет нимало правды; я ничего не говорил и не делал вопреки тебе. А тем, которые говорят ложь, подало, может быть, повод сказанное мною некоторым из заводивших шум, а именно: "Если этот человек решился намерение свое привести в исполнение, то будете ли шуметь или нет, непременно желаемое будет, хотя вы говорите, хотя молчите. Если же передумает, то не вмешивайте почтеннейшего имени моего друга и под видом усердия к своему покровителю не домогайтесь приобрести себе какую-нибудь выгоду внушением страха и угрозами". Самому же завещателю ни лично, ни чрез другого ничего не говорил я об этом деле ни важного, ни маловажного. И ты не должен не верить этому, если не почитаешь меня человеком вовсе отчаянным, который ни во что не ставит этот великий грех – ложь. Напротив того, и в этом деле совершенно оставь подозрение на меня, и во всем прочем мое расположение к тебе ставь выше клеветы, подражая Александру, который, получив письмо о злоумышлении врага, поелику в это самое время взял в руки лекарство, чтобы его выпить, не только не поверил клеветнику, но вместе и письмо прочел, и лекарство выпил. Ибо думаю ставить себя не ниже кого-либо из сделавшихся известными своею дружбою, потому что никогда не был изобличен погрешившим против дружбы, а сверх того приял от Бога заповедь любви, которая делает меня твоим должником не только по общей человеческой природе, но и потому, что признаю тебя благодетелем как в частности себе самому, так и отечеству.

Письмо 265 (273). Без надписи

Просит об Ире, человеке, от которого видел уже много доброго. (Писано под конец жизни Василиевой).

Совершенно уверенный, что досточестность твоя любит меня и касающееся до меня почитает собственным своим, почтеннейшего брата моего Иру, которого называю братом своим не по какому-либо знакомству с ним, но по самому совершенному дружескому расположению, выше которого и быть ничего не может, предоставляю твоей несравненной правоте и прошу благосклонно воззреть на него и по возможности оказать ему покровительство, в чем только будет ему потребен твой высокий ум, чтобы ко многим благотворениям, какие уже получил от тебя, мог я причислить и это благодеяние.

Письмо 266 (274). К Имерию, магистру

Просит о том же Ире. (Писано в одно время с предыдущим).

Самому тебе лучше всякого известно, что дружба моя и привычка к почтеннейшему брату Ире получили начало еще с детства и по благодати Божией сохранились до старости; потому-то и любовь твоего высокородия Господь даровал мне с того же времени, с которого Ира доставил нам случай взаимно узнать друг друга. Итак, поелику имеет он нужду в твоем покровительстве, то прошу и умоляю тебя, как уступив давнему ко мне благорасположению, так вняв настоящей нужде, принять такое участие в делах его, чтобы не имел он необходимости ни в каком другом покровительстве, но возвратился ко мне, исполнив все по желанию, и я ко многим благодеяниям, какие получил от тебя, мог причислить и это, в сравнении с которым не нахожу, а потому не могу и желать себе, другого важнейшего и более ко мне относящегося.

Письмо 267 (275). Без надписи

Просит о том же Ире. (Писано в одно время с предыдущим).

Благорасположением своим к почтеннейшему брату нашему Ире предупреждал ты мои просьбы и к нему был лучше, нежели как желал я, и по преизбытку почестей, какие оказывал ты ему, и по-своему во всяком случае покровительству. Впрочем, поелику не могу оставаться в молчании о деле его, то прошу твою несравненную досточестность и из милости ко мне прибавить усердия об этом человеке и отпустить его в отечество не потерпевшим от вражеских наветов, потому что теперь не безопасен он от стрел зависти и многие замышляют возмутить покой его. Против них найдем одну несокрушимую защиту, если сам соблаговолишь покрыть сего человека своею рукою.

Письмо 268 (276). К великому Арматию

Просит не гневаться на сына, который, оставив язычество, стал христианином, но дивиться благородству его духа, с каким служение истинному Богу поставил он выше служения богам ложным и угождения отцу. (Писано в последние годы жизни Василиевой).

Общий для всех человеков закон старших возрастом признает общими для всех отцами, а собственно наш христианский закон нас, старцев, для таковых ставит в чине родителей. Потому не думай, что делаю лишнее дело и домогаюсь ненужного, когда ходатайствую пред тобою о твоем же сыне. Признаю справедливым, чтобы требовал ты от него послушания во всем ином, потому что и по закону естественному, и по закону гражданскому, каким управляемся, тебе подчинен он телесно. А о душе надобно думать, что она, будучи от Бога, подчинена иному и Богу обязана воздавать долг, предпочтительнейший всякому другому долгу. Итак, поелику нашего христианского, истинного Бога предпочел он вашим богам, многим и чтимым в вещественных образах, то не гневайся на него, а лучше подивись благородству души, которая выше страха и угождения отцу поставила то, чтобы искать единения с Богом в истинном Его познании и в добродетельной жизни. Пусть тронут тебя самая природа, приветливость ко всем и кротость его нрава, и ты нимало не огорчайся его поступком. Конечно же, не презришь и моей просьбы, или, лучше сказать, мною предлагаемой просьбы твоего города, который и по любви к тебе, и потому, что желает тебе всего прекрасного, представляет себе, что тебя самого видит христианином. Так обрадовал их слух, внезапно разнесшийся в городе!

Письмо 269 (277). К Максиму Схоластику

Услышав от Феотекна, что Максим, происходивший от знатного рода, вступил в жизнь евангельскую и упражняется в добродетели, доказывает ему, что это есть единственно вожделенное благо, потому что оно постоянно; все же прочее, что люди признают за благо, обманчивее сонной грезы. (Писано под конец жизни св. Василия).

Прекрасный и добрый Феотекн пересказал мне о твоей честности и возбудил во мне желание свидеться с тобою, ясно живописав словом облик души твоей, и такую воспламенил во мне любовь к тебе, что если бы не бременила меня старость, не держала возросшая со мною болезнь, то ничто не удержало бы меня, чтобы самому быть у тебя. И действительно, немалое приобретение, из великого и знатного рода перейдя к жизни евангельской, обуздать юность рассудком, плотские страсти поработить уму и водиться смиренномудрием, к какому обязан христианин, который рассуждает о себе, как и должно, откуда он и куда идет; потому что разумение природы сокращает надменность души, изгоняет из нее всякую гордость и кичливость, одним словом, делает учеником Господа, сказавшего: "научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем" (Мф. 11: 29). Ибо действительно, любезнейший сын, одно постоянное благо вожделенно и похвально. А это – честь у Бога. Человеческое же – неосязаемее тени, обманчивее сонных грез. Ибо юность проходит скорее весенних цветов и красота телесная увядает или от болезни, или от времени; богатство неверно, слава непостоянна; самые занятия искусствами имеют успех только на время настоящей жизни. И что для всех наиболее вожделенно, искусство в слове, имеет приятность только для слуха.

Упражнение же в добродетели – драгоценное достояние для того, кто имеет, и самое приятное зрелище для того, кто видит. Позаботившись об этом, сделаешь себя достойным благ, по обетованиям, уготованным Господом. А каким образом достигать тебе к уразумению прекрасного и как сохранять приобретенное, говорить об этом нужно было бы долее, нежели сколько позволяет цель настоящего слова. И теперь сказанное пришло мне на мысль вымолвить тебе потому только, что услышал я от брата Феотекна, которому желаю всегда говорить правду, особенно же когда речь идет о тебе, чтобы более прославился Господь в тебе, от чуждого корня приносящем многоценные плоды благочестия.

Письмо 270 (278). К Уалериану

Неоднократно обманувшись в надежде свидеться с Уалерианом, просит его письмом не поставить себе в труд прийти к нему. (Писано во время епископства).

Мне желалось видеть твое благородие, еще быв в Орфанине. Ибо ожидал я, что, находясь в Корсагенах, не поленишься прийти ко мне, когда будет у меня Собор в Аттагенах. Но как этого Собора не состоялось, то желалось бы мне видеть тебя на горе. И там опять близость Евиза поддерживала надежду свидания. А как не удалось то и другое, то я решился писать, чтобы соблаговолил ты повидаться со мною, чем и долг выполнишь; потому что ты, человек молодой, придешь к старику и вместе при свидании получишь от меня какой-нибудь совет, так как у тебя с некоторыми в Кесарии есть дела, для исполнения своего требующие моего посредства. Итак, если не в труд будет, не поленись видеться со мною.

Письмо 271 (279). К Модесту, ипарху

Просит его за одного тианского жителя. (Писано во время епископства).

Хотя многие будут приносить от меня письма к твоей досточестности, но по преизбытку чести, какую мне оказываешь, заключаю, что множество писем не причинит никакого беспокойства твоему великодушию. Потому и брату сему охотно дал я это письмо, зная, что и он получит все желаемое, и я буду считаться у тебя в числе благодетелей, доброму твоему произволению доставляя случаи к благодеяниям. Итак, дело, по которому имеет нужду в твоем покровительстве, расскажет сам он, если удостоишь воззреть на него благосклонным оком и подашь ему столько смелости, чтобы открыть уста пред высокою и несравненною твоею властию. А я представляю в письме свое дело, а именно, что сделанное для него почитаю собственным своим приобретением, тем паче что он для этого собственно приходил ко мне из Тианы, с уверенностию, что будет для него великая выгода, если вместо просьбы представит мое письмо. Почему, чтобы и он не обманулся в своей надежде, и я насладился обычною честию, и твое усердие к добрым делам было удовлетворено и в настоящем случае, прошу принять его благосклонно и включить в число самых близких к тебе.

Письмо 272 (280). К Модесту, ипарху

Просит об одном близком к себе человеке, которого имел вместо сына. (Писано во время епископства).

Хотя и много в том смелости, чтобы представлять такому человеку просьбы свои в письмах, однако же уважение, какое прежде ты мне оказывал, не дает в сердце моем места робости и осмеливаюсь писать о людях, близких мне по роду и достойных уважения по честности нравов. Так, вручивший тебе это письмо мое для меня то же, что сын. И как ему нужна только одна твоя благосклонность, чтобы достигнуть желаемого, то соблаговоли принять письмо мое, которое вышеупомянутый представит тебе вместо просьбы, и доставить ему случай пересказать о своем деле и поговорить с людьми, которые в состоянии ему содействовать, чтобы по твоему приказанию скорее получил он желаемое и мне можно было похвалиться, что по милости Божией есть у меня такой покровитель, который близких мне почитает собственными своими просителями, непосредственно к нему прибегающими.

Письмо 273 (281). К Модесту, ипарху

Просит освободить Елладия от должности уравнителя податей. (Писано во время епископства).

Помню я великую честь, тобою мне оказанную, а именно, что сверх прочего подал ты мне смелость писать к твоему великородию. Поэтому пользуюсь сим даром и наслаждаюсь самою человеколюбивою милостию, вместе и сам увеселяясь тем, что беседую с таким мужем, и тебе доставляя случай оказывать мне честь своими ответами. Поелику просил я уже твою снисходительность о товарище моем Елладии старшине, чтобы, сняв с него должность уравнителя податей, дозволить ему заняться делами нашего отечества, и удостоился от тебя некоторого благосклонного соизволения, то возобновляю ту же просьбу и прошу прислать приказ к начальнику области об избавлении его от этого беспокойного дела.

Письмо 274 (282). К епископу

Приглашает его на память святых мучеников, остроумно выговаривая, что не приглашенный, жалуется, а приглашенный, не приходит. (Писано во время епископства).

Не приглашенный, жалуешься, а приглашенный, не слушаешься. Из последнего же видно, что первое замечание сделано тобою напрасно. Ибо, вероятно, не пришел бы ты, если бы и был тогда приглашен. Итак, послушайся приглашающего теперь и не будь в другой раз несправедливым, зная, что вина, приложенная к вине, служит ей подтверждением и последнее делает достовернейшим обвинение в первом. Прошу же тебя никогда не гнушаться мною. Если же мною гнушаешься, то несправедливо пренебрегать мучениками, которых память совершить с нами вместе приглашают тебя. Итак, сделай это, во-первых, в угождение и мне, и им; если же это тебе не угодно, то по крайней мере в угождение достойным преимущественного чествования.

Письмо 275 (283). К одной вдове

Подает ей надежду к свиданию во время собрания; толкует ей значение сна ее. (Писано во время епископства).

Надеюсь найти удобный день для собрания после тех собраний, которые намерен назначить в нагорной стороне. А без служения при собрании не представляется мне иного времени к свиданию, если Господь не устроит чего-либо сверх чаяния. И об этом можешь заключать по собственным делам своим. Ибо если у твоего благородства при попечении об одном доме такое множество забот, то сколько, думаешь, дел каждый день имею у себя я?

А сон твой, как думаю, совершеннее показывает, что надобно тебе приложить некоторое попечение о душевном зрении и уврачевать то око, которым бывает видим Бог. Находя же увещание в Божественных Писаниях, для того, чтобы увидеть тебе должное, не будешь иметь нужды ни во мне, ни в ком-либо другом, потому что Святый Дух подаст тебе достаточный совет и руководство к полезному.

Письмо 276 (284). К сборщику податей

Просит освободить монахов от податей. (Писано во время епископства).

Хотя думаю, что у досточестности твоей в рассуждении монашествующих принято какое-нибудь правило и мне не нужно просить для них особенной милости, но довольно им будет, если наряду со всеми окажется к ним человеколюбие; однако же, рассуждая, что и на мне лежит обязанность заботиться по возможности о таковых людях, пишу к совершенному твоему благоразумию, прося освободить от податей сих давно отрекшихся от мира и умертвивших тело свое; почему и не в состоянии они оказать какую-либо пользу обществу или имуществом, или телесным служением. Ибо если живут они по обету, то нет у них ни имения, ни тела: первое расточено в пользу бедных, а последнее сокрушено постами и молитвами. Но знаю, что ведущих такую жизнь уважишь ты более всякого другого и захочешь иметь их своими помощниками, чтобы своим евангельским житием умилостивили они Господа.

Письмо 277 (285). Без надписи

Посылая письмо сие с управляющим церковными имениями, просит освободить последние от чрезмерных налогов. (Писано во время епископства).

Заботящийся о Церкви и имеющий на руках своих попечение об имуществах есть сам вручитель тебе письма сего, возлюбленный сын. Соблаговоли и дозволить ему свободно выговорить, о чем будет доносить твоей чинности, и обратить внимание на то, в чем будет уверять он, чтобы по крайней мере с нынешнего времени Церковь могла возобновиться в силах и избавиться от этой многоглавой гидры. Ибо таково имущество бедных, что всегда будем искать человека, который бы принял на себя оное, потому что Церковь более поддерживает, нежели получает какую-либо выгоду от имений.

Письмо 278 (286). К смотрителю над тюрьмами

Дает ему знать, что суд над ворами, взятыми в церкви, принадлежит епископу и что сей чиновник несправедливо присвояет право задержать их. (Писано во время епископства).

Поелику при этом собрании захвачено несколько людей бессовестных и вопреки Господней заповеди похитивших недорогие одежды у нищих, которых надлежало скорее одеть, а не раздевать, и хотя захватили их те, на кого возложено попечение о церковном благочинии, однако же ты думал, что задержать этих людей следовало тебе как гражданскому чиновнику, то посему отписал я к тебе, завещая, что, когда преступления делаются в церквах, тогда надлежащее исправление их предоставляется нам, а судей утруждать сим не должно. Посему-то похищенные ими вещи, какие значатся в описи, у тебя находящейся и составленной в общем всех присутствии, велел я взять; и иные сберечь, пока приидут за ними, а иные отдать явившимся, похитителей же обратить на истинный путь вразумлением и внушением Господним. И надеюсь, что во имя Божие на будущее время сделаю их лучшими. Ибо чего не производят телесные наказания по приговору судилищ, в том, сколько знаем, нередко оказываются действенными страшные суды Господни. Если же угодно тебе и о сем донести комиту, то я столько полагаюсь на права свои и на правоту этого человека, что представляю тебе поступить, как хочешь.

Письмо 279 (287). Без надписи

Одного негодного человека отлучает со всем семейством его от общения в молитвах. (Писано во время епископства).

Дело с этим человеком весьма трудно. Ибо не знаю, чем и подействовать на его нрав, столько изворотливый и, как можно заключить из видимого, отчаянный. Ибо, призываемый в суд, не слушается; а если и явится, то у него такое обилие слов и клятв, что желательным делается скорее разойтись с ним. Нередко же случалось видеть, что вины свои слагает он на обвинителей. Одним словом, ни у кого из живущих на земле естественные расположения не оказываются столько непонятными и восприимчивыми к пороку, как у этого человека, как можно видеть в нем по немногим опытам. Для чего же спрашиваете меня и не убедите сами себя терпеть неправды его, как гнев небесный? Но, чтобы не оскверниться вам общением во грехах, пусть будет он со всем домом отлучен от молитв и от всякого иного общения со святыми. Может быть, и очувствуется он, когда все будут его избегать.

Письмо 280 (288). Без надписи

Человека, который не исправляется после того, как был обличаем при одном, при двоих, даже перед всею Церковию и отлучаем от общения в молитвах, решительно извергает и запрещает всякое с ним сношение. (Писано во время епископства).

Кого не уцеломудривают обыкновенные наказания и не приводит к покаянию удаление от молитв, с теми необходимо должно поступать по правилам, данным от Господа. Ибо написано: "аще согрешит брат твой, обличи его между тобою и тем; аще тебе не послушает, пойми с собою иного; аще же ниже тако послушает, повеждь Церкви. Аще же и Церковь преслушает, буди тебе уже яко язычник и мытарь" (ср.: Мф. 18: 15–17). Так поступлено и с сим человеком: обвинен был однажды, обличен при одном и при другом, а в третий раз перед Церковию. Итак, поелику запрещали мы ему, и он не принял того, то пусть уже будет изринут, и всему населению пусть будет объявлено, что не должно принимать его ни в какое общение по делам житейским, чтобы, когда прекратим с ним сношения, вполне со делался он снедию диавола.

Письмо 281 (289). Без надписи, об одной притесненной женщине

Объясняет, почему не может от гражданского суда избавить человека, который в выставленной напоказ народу надписи обесславил деву, давшую обет девства, и, наказанный за сие по законам, возобновил свои клеветы. (Писано во время епископства).

Признавая равным грехом и согрешивших оставлять без наказания, и в наказании преступить меру, подверг я по обязанности своей этого человека наказанию, отлучив его от церковного общения, а обиженным сделал увещание, чтобы не отмщали сами за себя, но предоставили воздаяние Господу. Посему если бы была какая-нибудь польза от моих увещаний, то заставил бы выслушать себя в то время, подействовать живым словом, внушающим гораздо более доверия, нежели сколько могут убедить письма. Но поелику услышал я очень тяжелые отзывы, то и тогда смолчал, и теперь не почитаю для себя приличным рассуждать об этом. Она говорит: "Я отказалась от мужа, от деторождения и от света, чтобы достигнуть единого – сподобиться похвалы от Бога и заслужить доброе имя у людей. Когда человек, с детства приобучившийся вносить расстройства в домы, по обыкновенному своему бесстыдству насильно однажды вошел в мой дом и сделался мне известен по тому одному, что видался со мною, а я, и по незнанию дел его, и по какой-то неопытной скромности, постыдилась явно выгнать его, тогда до того простер он свое нечестие и обиды, что целый город наполнил хульными обо мне речами и опозорил меня в надписи, напоказ всему народу выставленной на церковной паперти. И, испытав для себя некоторые неприятности по законам, опять начал то же и возобновил свои хулы. Снова наполнились обо мне речами и площади, и училища, и зрелища, и домы людей, которые принимают его к себе по сходству жизни. И вследствие этого срама вышло, что меня и не знают с лучшей стороны, как следовало бы, потому что у всех я ославлена женщиною вольного духа. Сверх того, – говорит она, – одним хулы сии приятны, потому что людям естественно равятся укоризненные речи; другие же, хотя на словах негодуют, однако же не оказывают ко мне сожаления; иные уверены, что укоризны справедливы; другие остаются в сомнении, слыша множество клятв его. Но никто не сжалится; в полном смысле чувствую теперь свое одиночество и сама себя оплакиваю, не имея ни брата, ни друга, ни родственника, ни раба, ни свободного, ни даже единого человека, который бы пожалел о мне. И видно, я одна несчастнее всех в городе, в котором так редки гнушающиеся пороком, где не думают, что обида, сделанная другому, коснется со временем и их самих". С обильными слезами выговорив мне сии и еще гораздо более трогательные слова, она удалилась, не оставив и меня без упреков, что я, кому надлежало отечески пожалеть о ней, остаюсь равнодушным к такому злу и любомудрствую в чужом горе. "Потому что", – говорит она, – приказываешь ты мне не потерю имения презреть, не телесные труды перенести, но лишиться доброго о себе мнения, в чем утрата будет общею потерею клира". Посуди же сам, чудный мой, что теперь в угодность твою должен сказать ей на сии слова я, который принял для себя за правило сделавших зло не выдавать гражданским властям, но не избавлять тех, которые выданы, потому что давно сказано Апостолом, чтобы в злом деле боялись князя: "не бо всуе", – говорит Апостол, – "меч носит" (ср.: Рим. 13: 4). Поэтому как выдать – не человеколюбиво, так и избавить – будет знаком, что даю повод обижать. Но, может быть, начало дела почему-нибудь будет отложено до моего личного прибытия, и тогда докажу, что от неповиновения мне других никакой нет для меня выгоды.

Письмо 282 (290). К Нектарию

Объясняет, как должно быть производимо избрание хорепископов. (Писано во время епископства).

Многих благ желаю тем, которые возбуждают досточестность твою к непрерывному собеседованию со мною чрез письма. Не подумай, что говорится это мною по привычке; напротив того, с истинным расположением высоко ценю слово твое. Ибо что для меня дороже Нектария, который с детства известен мне с прекраснейшей стороны, а теперь доблестями всякого рода достиг такой знаменитости? Поэтому для меня любезнее всех друзей, кто доставляет мне письма твои.

Что же касается до избрания предстоятелей в округах, то хотя и делаю что-нибудь, угождая людям, или склоняясь на просьбы, или уступая страху, однако же не поступлю так в этом случае, потому что буду не домостроителем, но корчемником, если дар Божий буду менять на человеческую приязнь. Но хотя подаваемые голоса подаются людьми, которые, о чем ни свидетельствуют, свидетельствуют по внешнему виду, выбор же способнейших предоставляется нашим смирением Тому, Кто ведает тайны сердечные; однако же, без сомнения, для всякого лучше в то время, когда дает он свидетельство, удерживаться от рвения и всякого раздора (что бывает, когда свидетельство дается о ком-либо из ближних), молить же Бога, чтобы не утаилось полезное. Ибо в таком случае не будем винить человека за то или иное окончание дела, по Богу принесем благодарение за совершившееся. А если делается это из видов человеческих, то и сделано не бывает, но есть одно подражание и далеко не доходит до действительности. Рассуди же и то, что усиливающийся всеми мерами, чтобы мнение его одержало верх, дает повод к немалой опасности – часть погрешностей навлечь нам со временем на себя самих. Ибо при поползновении человеческой природы во многом могут согрешать и те, от которых не ждешь сего. Притом нередко, подав друзьям прекраснейший совет наедине, не сердимся, если и не убедим требовавших совета; как же огорчаться, если там, где не человеческий совет, но Божий суд, не предпочтут нас судам Божиим? Итак, если сие дается от людей, то чего просить у нас, а не самому собою брать всякому? Если же дается от Господа, то надобно молиться, а не гневаться. И в молитве должно просить не исполнения собственной своей воли, но предоставлять все Богу, домостроительствующему полезное. А Святый Бог да удалит от дома вашего всякое опытное изведание скорбей и как тебе, так и всем, близким к тебе, да продлит жизнь безболезненную и безвредную во всяком благополучии!

Письмо 283 (291). К Тимофею, хорепископу

Тимофея, который прежде проводил подвижническую жизнь, а потом стал заниматься мирскими делами, увещевает возвратиться к прежнему роду жизни. (Писано во время епископства).

И написать все, что думаю, нахожу как несоответственным мере письма, так и по другим отношениям неприличным для послания приветственного, но и пройти сие молчанием почти для меня невозможно, потому что сердце мое воспламенено против тебя справедливым гневом. Поэтому избираю середину: об одном пишу, а о другом умалчиваю. Ибо намереваюсь побранить тебя, если позволительно, с дружескою свободою.

Ужели ты, тот Тимофей, который, как известно нам, с детства показывал столько усердия к строгой и подвижнической жизни, что в этом отношении винили тебя даже в неумеренности, потеряв из виду, чтобы все меры прилагать о том, что надобно делать приближающимся к Богу, смотришь на то, что думает о тебе такой-то, отдаешь жизнь свою в зависимость приговору других и не подумаешь, что и друзьям ты бесполезен, и врагам смешон, боишься стыда перед людьми, как беды какой, а не представишь себе, что пока останавливаешься на этом, сам того не замечая, нерадишь о прежней жизни? Невозможно в одно время иметь успех в том и в другом – ив делах мира сего, и в жизни по Богу. И Божественные Писания, которым научены мы, и сама природа полны подобных примеров. И в умственной деятельности совершенно невозможно в то же время обдумывать двух мыслей. И в принятии чувственных впечатлений нельзя в то же время принять и различить двух голосов, вместе достигающих слуха, хотя отверсты у нас два слуховые прохода. И глаза, если не будут оба устремлены на один видимый предмет, не могут в точности исполнить своего дела. И это показывает нам природа. А пересказывать тебе места из Писаний не меньше смешно, как, по пословице, показывать сову афинянам. Поэтому для чего соединять нам несоединенное – волнения в общественной жизни и упражнение в благочестии? Не лучше ли, удалясь от сих волнений и от того, чтобы и самим иметь, и другим доставлять дело, оставаться самим собою и, какую давно предположили себе цель благоговейной жизни, утвердить ее самим делом и желающим осмеять нас показать, что не в их силе огорчать нас, когда хотят? Это же будет, когда покажем себя свободными от всего, что подает повод к осмеянию. И о сем довольно. Но хорошо нам сойтись когда-нибудь вместе и обстоятельнее посоветоваться о том, что полезно для душ наших, чтобы при наступлении необходимого для нас исшествия не быть нам застигнутыми в заботах о суетном.

Я с удовольствием принял присланное твоею любовию, оно и само по себе весьма приятно, но во много крат большую приятность дает сему приславший. Приими благосклонно, когда и я пришлю тебе понтийских произведений – восковых свеч и крепительных врачевств; а теперь у меня их не было.

Василий Великий, святитель

Азбука веры

***

Молитва святителю Василию Великому, архиепископу Кесарии Капподакийской:

  • Молитва святителю Василию Великому, архиепископу Кесарии Капподакийской. Святитель Василий Великий - один из величайших богословов и гимнографов, толкователь Писания, церковный благотворитель, аскет, приложил усилия для включения в общецерковную жизнь и упорядочения монашества, до этого развивавшегося стихийно. Активнейший обличитель арианства. Церковь называет его Вселенским учителем. Ему молятся об укреплении веры, монашеского служения, обращения еретиков и маловеров, обращаются за помощью в учебе, делах благотворительности и вообще во всяком занятии. Издавна считается покровителем садов и огородов, которому молятся о даровании щедрого урожая

Акафист святителю Василию Великому:

Канон святителю Василию: Великому

Житийная и научно-историческая литература о мученице Валентине Кесарийской:

Труды святителя Василия Великого:

 

 
Читайте другие публикации раздела "Творения православных Святых Отцов"
 

Миссионерско-апологетический проект "К Истине"

Читайте также:



© Миссионерско-апологетический проект "К Истине", 2004 - 2017

При использовании наших оригинальных материалов просим указывать ссылку:
Миссионерско-апологетический "К Истине" - www.k-istine.ru

Рейтинг@Mail.ru